"Вера и знание - это две чаши весов: чем выше одна, тем ниже другая." /Шопенгауэр А./
Sapere aude!

Чертков А. Трудиться честно, дышать свободно (я снял сан священника)

Чертков А. Трудиться честно, дышать свободно (я снял сан священника) (Часть 1)

К содержанию....

Чертков А. Трудиться честно, дышать свободно (я снял сан священника) 
Часть 1
Часть 2
Часть 3
Часть 4
Часть 5

Прошло три года с того дня, когда я добровольно снял сан священника и навсегда порвал с религией. Сейчас мне хочется рассказать, почему я стал неверующим, как вырвался из плена ложных взглядов, сравнить свое прошлое, протекавшее во мраке религии, с новой, светлой и радостной жизнью.

Родился в Риге в 1932 году. Семья наша была религиозной. Оба моих деда были священниками. В доме висели иконы, перед которыми горели неугасимые лампады, соблюдались посты, праздники, служились молебны, очень много говорили о боге. В три-четыре года меня начали водить в церковь, а с шести лет стал там прислуживать, затем читать и петь.

Сначала меня привлекала внешняя пышность церковных обрядов и богослужения, потом заинтересовался и внутренней стороной православия.

В буржуазной Латвии, а также во время немецкой оккупации в школах одним из главных и общеобязательных предметов был «закон божий». Естественные науки преподавались в духе идеализма. И хотя я кончал среднюю школу уже в советских условиях, но, к сожалению, там, где учился, никакой специальной научно-атеистической работы не проводилось. Не велась она и со мной, хотя знали, что я верю в бога.

Огромное влияние на меня оказали религиозные книги. Мой детский ум не мог еще критически осмыслить прочитанное, и я все принимал за чистую монету.

Все это, вместе взятое, сделало из меня верующего человека. А желание не нарушать семейной традиции вызвало решение стать священником.

Я учился в Московской духовной семинарии, затем поступил в Московскую духовную академию, которую с отличием окончил в 1956 году и получил степень кандидата богословия. Мне предложили преподавательскую работу в духовной академии. Я отказался: меня больше привлекала деятельность священника.

Меня назначили дьяконом в московскую Всехсвятскую церковь, затем священником на Даниловское кладбище, затем в московскую церковь Ризоположения. В общей сложности служил пять с половиной лет. Имел три духовные награды.

И вот именно в эти годы произошло коренное изменение моего мировоззрения. Как это случилось? Почему молодой, полный сил и энергии священник, который пошел на это по призванию, а не по принуждению и перед которым, по словам патриарха, открывалось широкое поле деятельности, решился на разрыв с церковью?

Я уже говорил, что, когда поступил в духовную семинарию, действительно верил в бога. Но как верил? Как большинство верующих — слепо, не задумываясь над сущностью церковного учения. Для меня оно существовало как-то само по себе, а наука, жизнь — сами по себе.

Однако в духовной семинарии мне невольно бросилось в глаза разительное несоответствие библии с научными представлениями о мире, человеке, природе. Еще на семинарской скамье начали возникать первые робкие вопросы. Чему же верить: церковным догматам или науке?

На первых порах подобные вопросы мне казались неуместными. Ведь церковь в наши дни утверждает, что между ее учением и наукой нет и не может быть противоречия. Но вопросы возникали все чаще и чаще. Может быть, кое в чем не права библия? Я искал истину, детально изучал богословие, наивно надеялся найти полную гармонию между библией и природой.

Шли годы. Но ожидаемой гармонии не находил. Вера моя слабела и таяла. Но медленно. Ведь я долго находился под односторонним влиянием церкви, выслушивал только одну сторону — религию. Поэтому многое, что теперь мне кажется смешным и наивным, в то время принималось за непреложную истину. И наконец, наши профессора и наставники усиленно предостерегали против критики библии, догматов церкви и отдельных положений религиозного учения. В ряде случаев нам прямо говорили: если у тебя возникли сомнения, то гони их, ибо уже это — начало смертного греха.

Так было не только со мной. Некоторые семинаристы и студенты духовной академии колебались также в вере, но открыто своих взглядов не высказывали. Начальство очень зорко следило за настроениями учащихся. Широко развита была гнусная система доносов и шпионажа. И с теми, кто начинал прозревать, поступали круто: их травили, занижали оценки, задерживали отпуск на каникулы и в город. Если студент не «исправлялся», то есть не начинал внешне подчеркивать своего благочестия, «юродствовать во Христе», бить поклоны, денно и нощно молиться и каяться в том, что «бес его попутал», его отчисляли.

На первых порах мне казалось это странным и непонятным. Но постепенно убедился, что поступали так «святые отцы» потому, что были бессильны защищать религиозные взгляды. Разве это не свидетельствует о внутренней слабости религии?!

Зато хорошо и вольготно, как рыба в воде, чувствовали себя студенты, не верившие ни в бога, ни в черта. Да, да, в духовных школах таких немало! Они почти открыто посмеивались над теми, кто искал истину в религии. «Я не верю ни в какого бога, — цинично говорил мой однокурсник Иван Клименко. — Вот окончу академию, буду служить в Москве или Московской области. Чем не райское житье?» И такой человек теперь священник села Рахманово, Калининградского района, Московской области!

Сильно поколебала мою веру работа над кандидатской диссертацией. В ней разбирался вопрос о так называемом «таинстве причащения». Православная церковь утверждает, что хлеб и вино во время обедни по молитвам священника силой бога претворяются в тело и кровь Христа. Причащаясь, верующие якобы вкушают не хлеб и вино, а материально съедают самого бога. Не говоря уже о том, насколько это противоестественно, это и абсурдно!

Мне было известно, что при длительном хранении просфоры, именуемой «телом Христовым», на ней появляется плесень. Неужели всемогущий бог не может уберечь от порчи свое собственное тело? Ведь церковь говорит, что даже «мощи святых» нетленны. Самое же поразительное то, что качества «тела и крови Христа» зависят от священника: вольет ли он в чашу кислое и жидкое вино или густое и сладкое, будет служить на свежей или черствой просфоре. Незадолго до причащения в чашу вливается так называемая «теплота». Но разве бог не в силах сам сделать свою «кровь» теплой?

Все это заставило над многим задуматься, многое пересмотреть.

Вся моя служба проходила в храме. Храм занимает очень большое место в жизни верующего человека. Здесь он начинает свой земной путь и здесь же его заканчивает, сюда он спешит в дни религиозных праздников.

По религиозному вероучению, храм — святое место, более того — место особого «присутствия божия». Православная церковь учит: «Храмом божиим называется особое, посвященное богу и освященное здание, где собираются христиане для принесения богу своей общей молитвы и для получения от него благодати через святые таинства. Каждая церковь посвящается господу богу, и престол ее есть престол пресвятыя тройцы, и поэтому она называется храмом божиим и домом господним».

Когда я вспоминаю эти слова, передо мной возникает история христианства, точнее, некоторые эпизоды этой истории, связанные с печальными для верующих фактами разрушения христианских храмов и осквернения величайших святынь. Вот как описывают сами церковники взятие Константинополя в 1204 году войсками крестоносцев.

«Началось знаменитое в летописях средневековья опустошение Царьграда... Никогда еще столица Восточного Православия не подвергалась такому невероятному разгрому...

Сохранилось составленное греками перечисление преступлений, совершенных латинянами в Константинополе при его взятии. Согласно этому известию, латиняне сожгли тысячи церквей. В самый алтарь св. Софии они ввели мулов для нагрузки церковных богатств, загрязнив святое место; разбили престол, бесценный по художеству и материалу, божественный по святости, и расхитили его куски; их вожди въезжали в храм на конях; священные сосуды и разную церковную утварь превращали в предметы житейского обихода. Иконы они жгли, топтали, рубили топорами, клали вместо досок в конюшнях... В самих храмах они зарезали многих греков, священнослужителей и мирян, искавших спасения... Они обесчестили многих женщин и даже монахинь».

Этот трагический для христиан эпизод далеко не единственный в истории христианства, которая буквально пестрит случаями поругания храмов и других так называемых «святынь». Тут мы встречаемся и с надругательствами над храмами со стороны язычников на заре христианства, и набегами мусульман с захватом «гроба Господня», и разрушением русских церквей монголами в период монгольского ига, и расхищением церковных «святынь» и ценностей в период польско-шведской интервенции, и обращением храмов в конюшни войсками Наполеона, и, наконец, невиданными надругательствами над храмами фашистов, которые устраивали в них все что угодно, вплоть до солдатских уборных.

Не знаю, как объясняют себе эти факты верующие, но меня они всегда повергали в тяжелые сомнения. Я не мог понять, почему всесильный господь бог, для которого ничего не стоило создать мир, не мог уберечь от осквернения свои храмы? Или, может быть, не хотел? Но почему? Если бог имеет основания гневаться на людей за их грехи, думал я, то чем же виноваты святые храмы, ведь они же не могут грешить?

Все это наводит на мысль, что храмы — это отнюдь не «дома божьи», а здания, созидаемые для того, чтобы пышнее, торжественнее совершать богослужения и тем самым сильнее воздействовать на психику верующих людей.