"Вера и знание - это две чаши весов: чем выше одна, тем ниже другая." /Шопенгауэр А./
Sapere aude!

Макарь Ф. Почему я порвал с религией (Часть 1)

Макарь  Ф. Почему я порвал с религией (Часть 1)

К содержанию....

Макарь  Ф. Почему я порвал с религией 
Часть 1
Часть 2
Часть 3

Прежде чем взять перо и написать о себе, я многое пережил, передумал. И лишь после того, как глубоко осмыслил свои действия, решил откровенно рассказать о моих заблуждениях и окончательном разрыве с религией. Конечно, во многом помогли мне встать на правильный путь мои воспитатели — командиры и политработники, коммунисты и комсомольцы, товарищи по службе

Мне всего девятнадцать лет. Вырос я при Советской власти. Однако начало моей биографии не похоже на трудовые биографии моих сверстников-комсомольцев, юношей и девушек, которые вместе со всем советским народом строят светлое здание коммунизма.

Я, к большому моему сожалению, долго был оторван от коллектива, впал в заблуждение и юные годы бесплодно провел в монастыре и в духовной семинарии.

Сейчас, когда я выполняю священный долг гражданина СССР — служу в рядах Советской Армии, когда глубоко осмыслил свои действия и поступки, полностью и окончательно порвал с религией, у меня родилось желание рассказать об этом другим. Пусть мое откровенное признание послужит уроком для тех, кто еще не освободился от религиозной паутины и продолжает верить сказкам церковников.

Наше село Мындрешты, Теленешского района, озарилось лучом новой светлой жизни, когда памятным летом 1940 года доблестная Советская Армия освободила западные земли и народы Молдавии от непосильного гнета и эксплуатации румынских бояр и помещиков. Но через год черные тучи войны опустились над родным селом. Молдавскому народу пришлось в течение нескольких лет испытывать ужасы унижения и издевательств от немецко-фашистских и румынских оккупантов. Вместе с родителями я остался в селе, и хотя был совсем мальчишкой, зверства фашистов остались в моей памяти на всю жизнь.

Сколько было радости и ликования в народе, когда мощными ударами Советских Вооруженных Сил немецко-фашистские захватчики были навсегда изгнаны с земли солнечной Молдавии!

Полной грудыо вздохнул народ, расправил свои богатырские плечи. Опять зацвели сады, зазеленели виноградники и пшеничные поля. Новая жизнь пришла и в родное село Мындрешты. С каждым годом стал расти и богатеть наш колхоз. Вступили в колхоз и мои родители, но уровень их культурного развития, а также обычаи пока оставались прежними. Отец мой и мать были неграмотными и набожными, по воскресеньям и праздникам обязательно ходили в церковь, куда брали с собой меня с братом и сестрой.

Дома только и было разговоров: «без бога — ни до порога». Встаешь утром — молитва, садишься за стол — опять молитва, ложишься спать — тоже молитва. И так каждый день. В этих условиях формировалось мое сознание, воспитывались взгляды на жизнь. Я стал посещать не только школу, но и церковь. Здесь псаломщик Емельян пристроил меня петь в хоре на клиросе.

К этому времени я учился уже в седьмом классе средней школы. Хотя товарищи частенько и высмеивали меня за то, что, не в пример другим, пристрастился к церкви, но я нисколько не огорчался.

Подчиняясь воле отца, я беспрекословно исполнял все его требования и желания. Стоило мне после занятий в школе взять в руки рассказ А. П. Чехова «Ванька» или повесть И. С. Тургенева «Муму», которые мы изучали, как отец с гневом кричал:

—           Опять уроки! Бери молитвенник и читай!

По большим праздникам вместе с родителями я несколько раз бывал в мужском монастыре «Цыганешты», расположенном поблизости от нашего села. В одно из таких посещений монастыря мы с отцом там заночевали. Улучив свободное время, отец познакомил меня с монахом Ераклием, который был со мной очень приветлив. Он показал мне кельи, где живут монахи и стал рассказывать о «прелести» их жизни, а потом, видимо с согласия отца, предложил мне:

—           Если хочешь, Федор, переходи к нам.

Я в нерешительности посмотрел на отца. Он улыбнулся в ответ и одобрительно кивнул головой. Будучи наивным мальчиком, я дал согласие. А через некоторое время перешел в монастырь.

Так началась моя жизнь за монастырской стеной. Теперь я с большой горечью в сердце вспоминаю, какими бесплодными и никчемными были эти четыре года моего пребывания в монастыре. Это мрачное заведение, одиноко затерявшееся в лесной глуши, оторванное от жизни и людей, было не чем иным, как вотчиной его настоятеля архимандрита Иоакима Бурля. Десятки монахов с раннего утра до позднего вечера гнули спины в садах и виноградниках, не получая ни копейки за свой труд, отказывая себе во всем.

Как и другие новички, вначале я работал прислужником архимандрита, затем перешел в монастырскую кухню поваром. Своими глазами мне приходилось видеть  какой «монашеский» образ жизни вели настоятель и другие высшие «святые отцы». Их пьяные оргии, скрытые от посторонних лиц монастырской стеной, вызывали отвращение. Служители церкви ежедневно твердили в проповедях и беседах нам, монахам, о любви к ближнему, о кротости и скромности, а сами под видом обучения музыке и пению приглашали к себе молоденьких «племянниц», «сестер» и других «овечек божьих», спаивали их и безжалостно совращали.

В моей памяти осталась черноокая девушка, с косами до пояса, Ирина. Всякий раз, когда она появлялась в монастыре, подавая на стол гостям, я украдкой бросал на нее беглый взгляд, и глаза наши на миг встречались. Эту красавицу опутал грязной паутиной развратник протодьякон Афиноген. Увидев ее в последний раз выходившую из помещения заплаканную, с растрепанными косами, я мог только сожалеть о ее загубленной и поруганной юности. Но заступиться, даже слова в защиту ее сказать не мог. Я был бессилен среди этих монастырских пауков.

Еще там, в монастыре, у меня в душе зародилось сомнение: а верят ли в действительности сами «святые отцы» в существование бога. Ведь мне, да и всем обитателям монастыря, они говорили, что читать книги, смотреть кинокартины, слушать радиопередачи значит совершать непоправимый грех. И я этого не делал. (Забегая вперед, скажу, что первую кинокартину я видел уже будучи в армии.) Я был далек от жизни, которая бурным ключом била за стенами монастыря, не представлял себе, что делалось вокруг, чем жила Советская страна.

Однако сам настоятель архимандрит Иоаким Бурля не лишал себя «земных потребностей». Я уже говорил о «племянницах», «сестрах», двери которым у него не были закрыты. Добавлю, что он имел радиоприемник, выписывал газеты и журналы. Он и другие высшие священные чины имели собственные легковые автомобили.

Нам говорили о вежливости, кротости, а наставник частенько выражал свой гнев по адресу нерадивых монахов отборной площадной бранью.

Жили мы, подобно ракам-отшельникам, в кельях — узких, темных каморках, а культурные развлечения заменялись пьянками, которые негласно поощрялись настоятелем монастыря.

Жизнь в монастыре с каждым днем становилась мне невмоготу. К тому же я узнал, что монахи живут здесь до конца своих дней. И я стал искать пути спасения своей юности. Однажды в мои руки попал церковный журнал, в котором сообщалось о приеме в духовную семинарию. Понимая, что вырваться из монастыря не легко, я стал готовиться к поступлению в семинарию. При встрече с отцом сообщил ему о своем желании поступить в семинарию и стать священником.

—           Я буду только рад этому, — ответил он.

Вскоре, получив от отца деньги на дорогу, я отправился в Ставрополь, в духовную семинарию.

В такое самостоятельное путешествие я отправлялся впервые, а путь мой был дальний. За пять суток езды в поезде с пересадками можно было о многом поразмыслить наедине, поделиться своими думами с попутчиками. Но я не знал русского языка. И на вопросы, куда и зачем еду, мог ответить по-русски всего несколько слов: «В Ставрополь, на учебу».

Пробыл я в Ставрополе три месяца. Но и эти 90 дней остались на всю жизнь черным пятном в моей биографии. В стенах этого духовного учебного заведения отравляли мой разум и мысли.

...Семь часов утра. Подъем. В непомерно длинных или чересчур коротких, не по росту сшитых, костюмах медленно движутся семинаристы на утреннюю молитву. Их не по летам согбенные фигуры бесшумно, как тени, скользят в тусклом отсвете лампад. То и дело прорываются притворные вздохи и ленивое позевывание. Это вызывает резкий окрик дежурного преподавателя.

И снова, как надоевшая муха, жужжит в ушах монотонный голос очередного чтеца. Молитва длится час, но кажется — проходит целая вечность.

В восемь часов в трапезной начинается завтрак, во время которого нам было запрещено разговаривать, читать и смеяться. За соблюдением этого жесткого порядка наблюдает опять-таки дежурный преподаватель.

Во время классных занятий мы были обязаны наизусть читать целые главы «священного писания».

Бесконечно долгими кажутся часы занятий, но наконец наступает обед. Следует сказать, что питание семинаристов далеко не соответствовало потребностям здоровых людей. К тому же понедельник, среда и пятница являются постными днями. К этим дням надо добавить многочисленные посты, некоторые из них, как, например, великий пост, длятся по нескольку недель.

После часового отдыха семинаристы идут на внеклассные занятия, за которыми следят неусыпные преподаватели. Перед «отходом ко сну» опять, теперь уже. вечерняя, молитва, такая же нудная, как и утренняя.

И так день за днем, похожие один на другой как две капли воды. С какой болью в сердце вспоминаешь теперь об этих днях безвозвратно загубленной юности!