"Вера и знание - это две чаши весов: чем выше одна, тем ниже другая." /Шопенгауэр А./
Sapere aude!

Клибанов А.И. "Русское православие: вехи истории"

К содержанию....

Церковь в обществе развитого феодализма (XIV — XVI вв.)

Церковь в период монголо-татарского ига.

Разорение и уничтожение тысяч сел и городов, истребление населения в годы монгольского нашествия привели к упадку хозяйства и культуры русских земель. Значительная территория страны запустела, уцелевшее население уходило в глухие лесные районы.

Русь была отброшена назад. Государственная власть ослабла, усиливались раздробленность и сепаратизм отдельных княжеств. В этих условиях возросло значение церкви, остававшейся единой феодальной организацией, с которой считались и завоеватели и русские князья.

Главной заботой церкви стало восстановление и рост ее материального могущества. Дело облегчалось тем, что, как уже говорилось, завоеватели наделили церковь известными привилегиями: освободили ее от уплаты дани и установили неприкосновенность церковных владений. Все это было сделано из расчета получить в лице церкви могущественного союзника. Да и сама церковь старалась наладить хорошие отношения с монгольскими ханами.

В 1263 г. была учреждена особая епископия в столице Золотой Орды Сарае, а в 1267 г. митрополит Кирилл получил от хана Менгу-Тимура ярлык, оградивший церковь и ее владения от посягательств со стороны монгольских властей. При посредстве сарайского епископа были установлены прямые отношения между ордынским ханом и византийским императором.

Укрепление отношений между церковью и Ордой преследовало еще и другую цель. Дело в том, что ослаблением Руси немедленно попыталась воспользоваться католическая церковь. Папская курия рассчитывала переложить на Русь всю тяжесть борьбы с угрожавшими Европе монголами и облегчить тем самым агрессию Ливонского ордена в Прибалтике.

В сложной политической обстановке, созданной монгольскими ханами и агрессией венгерских и других феодалов против Юго-Западной Руси, в 1245 г. между галицким князем Даниилом Романовичем и папой Иннокентием IV начались переговоры о военном союзе и церковной унии. Одновременно папская курия попыталась наладить непосредственные отношения с Ордой, направив туда через Русь своего посла Плано-Карпини. Союз с папской курией давал галицкому князю определенные политические выгоды; однако все домогательства католической церкви относительно унии были отвергнуты.

Папская курия пыталась склонить к католичеству и новгородского князя Александра Невского, пообещав ему в 1248 г. поддержку в борьбе против татар. Но и эта попытка успеха не имела.

Центром исторического развития русских земель во второй половине XIII в. окончательно стали Северо-Восточная Русь и Новгородско-Псковская земля. Митрополит Кирилл в 1250 г. отправился в Суздальскую землю, затем посетил Новгород и в последующие годы часто находился в Северо-Восточной Руси. В 1283 г., после смерти Кирилла, на Русь из Византии прибыл новый митрополит-грек — Максим, который продолжал ту же церковно-политическую линию на укрепление связей с северо-восточными князьями.

К концу XIII в. в Северо-Восточной Руси главным политическим центром стала Тверь, с которой митрополит Максим установил тесные связи. В 1289 г. он утвердил на тверскую епископию присланного князем Михаилом Ярославичем кандидата — сына одного из литовских князей, игумена Андрея. В 1299 г. Максим, «не терпя насилия татарского, остави митрополию иже в Киеве» и «седе в Володимери и со всем клиросом своим». В Киеве же остался митрополичий наместник.

С переносом центра русской церкви в Северо-Восточную Русь, что было логическим следствием изменившейся политической обстановки, церковь стала активным и влиятельным участником политической борьбы, развернувшейся в XIV—XV вв. в связи с процессом объединения русских земель.

В 1304 г., когда решался вопрос о великом княжении, митрополит Максим поддержал тверского князя Михаила Ярославича и пытался воспрепятствовать выступлению московского князя Юрия Даниловича, начавшего борьбу за великокняжескую власть. Но в 1305 г. Максим умер. Стремясь сохранить в своих руках такое влиятельное средство политической борьбы, каким была церковь, князь Михаил Ярославич выдвинул своего кандидата на митрополию— игумена Геронтия и послал его на поставление в Константинополь. Одновременно из Галицкого княжества был послан другой кандидат — игумен одного из монастырей близ Львова, Петр. Константинопольский патриарх остановил свой выбор на Петре, под властью которого вновь объединилась русская митрополия.

В 1308 г. митрополит Петр прибыл на Русь и был враждебно встречен тверским князем Михаилом Ярославичем. С помощью тверского епископа Андрея Михаил Ярославич предпринял даже попытку свергнуть Петра, направив патриарху совместное с епископом послание, обвинявшее Петра в каких-то церковных преступлениях. Прибывший на Русь представитель патриарха созвал в 1311 г. собор в Переяславле-Залесском. Собор этот был крупным политическим событием. По своему составу он не походил на обычные соборы: на нем присутствовало только два епископа, тверской и ростовский, а остальными участниками были игумены, монахи, священники и светские лица. Собор проходил в бурных спорах и закончился полным оправданием митрополита. Победа Петра была достигнута при поддержке светских лиц, возглавленных московским князем.

Московские князья умело воспользовались конфликтом между митрополитом и тверским князем и привлекли главу церкви на свою сторону. Это имело большое значение для исхода борьбы за политическое первенство в Северо-Восточной Руси в пользу Москвы. Не случайно «Повесть об убиении Михаила Ярославича», составленная в Твери уже в то время, когда митрополит Петр стал приверженцем московских князей, особенно подчеркивала заслуги прежнего митрополита, союзника Твери Максима, называя его «блаженным и приснопамятным», и совсем не упоминала Петра: в Твери хотели представить истинным мучеником за христианство тверского князя и подчеркнуть заслуги Максима в противовес Петру. Противник Петра, тверской епископ Андрей, вынужден был оставить епископию. Его преемник Варсонофий, ведя в 1321 г. от имени Твери переговоры с Москвой о заключении мира, согласился с условием, чтобы тверскому князю «не подимати» великого княжения под Юрием Даниловичем.

В 1313 г., по-видимому, в связи с вступлением на ханский престол нового правителя, Узбека, митрополит Петр совершил поездку в Орду и получил там подтверждение широких привилегий церкви, в том числе полной независимости суда над церковными людьми. По словам летописи, Петр был принят Узбеком с большим почетом. Хотя он ездил вместе с Михаилом Ярославичем, можно думать, что установление дружественных отношений с могущественным Узбеком имело немаловажное значение и для склонения ордынского хана на сторону московских князей. Между митрополитом Петром и московскими князьями установились тесные связи.

К исходу первой четверти XIV в. Москва значительно усилилась. Московский князь Иван Данилович, преследуя далеко идущие политические и идеологические цели, начал строительство в Москве каменных храмов. В 1325 г. была заложена соборная церковь Успения, одноименная с главной церковной святыней того времени — Успенским собором во Владимире. Смерть и погребение митрополита были широко использованы московскими князьями в политических целях. Духовенство усиленно распространяло вымыслы о чудесах, якобы происходивших у гробницы Петра. Россказни о них тщательно записывались по приказанию князя Ивана Калиты. Вскоре Петр был объявлен «святым». Еще не став стольным городом великого княжения, Москва уже сделалась общерусским церковным центром: туда была перенесена митрополия. Союз церкви с московскими князьями был окончательно закреплен, и Москва приобрела мощного и весьма влиятельного союзника.

С 1328 г. московский князь занял великокняжеский престол. В том же году в Москву прибыл новый митрополит-грек— Феогност. Он всецело поддерживал московского князя. Чтобы добиться изгнания из Пскова бежавшего туда тверского князя, Феогност отлучил весь Псков от церкви и запретил там богослужения. Цель была достигнута— тверскому князю Александру Михайловичу пришлось бежать из Пскова в Литву. В Пскове и Новгороде епископами были поставлены сторонники Москвы.

Установление тесных связей с новгородской церковью было выгодно для московского князя в борьбе с Тверью. Но когда в начале 40-х годов между Новгородом и новым московским князем — Семеном Ивановичем возник острый конфликт из-за Торжка, митрополит Феогност отправился в Новгород, «и тяжек бысть приход его владыце и монастырем кормом и дары»1 —он карал Новгород и даже самого новгородского архиепископа за то, что там произошло выступление против великого князя московского.

Вторая четверть XIV в. была временем дальнейшего укрепления русской церкви, связавшей свою судьбу с наиболее сильными из русских князей — московскими князьями. Феогносту удалось вновь добиться ликвидации возникшей было галичской митрополии. Немалое внимание было им уделено отношениям с Золотой Ордой. В 1343 г. он вместе с великим князем отправился в Орду к новому хану — Джанибеку, который потребовал от митрополита уплаты ежегодной дани. Феогност сумел откупиться, и это требование было снято.

Весной 1353 г. во время «морового поветрия» Феогност и князь Семен Иванович умерли. В течение целого года патриарх решал вопрос о поставлении митрополитом московского кандидата Алексея, который настаивал на целостности русской митрополии. Благоприятное для него решение вряд ли могло быть принято без больших

 

1 Полное собрание русских летописей, т. XXV, с. 173,

 

подарков императору, патриарху и их чиновникам. Но митрополичья казна к этому времени была уже достаточно богата, чтобы не жалеть денег, добиваясь своих целей. В 1357 г. Алексей посетил Золотую Орду, где добился подтверждения всех привилегий церкви и был отпущен «с великой честью».

Попытка новгородской аристократии ослабить Москву окончилась неудачей. Великое княжение осталось за Москвой. Противник Москвы и митрополита Алексея новгородский архиепископ Моисей вынужден был в 1360 г. отказаться от сана и уйти в монастырь.

В 60-х годах XIV в. усилились Тверское, Суздальско-Нижегородское и Рязанское княжества. Борьба за политическое первенство в Северо-Восточной Руси вступила в новую фазу. Ввиду малолетства князя Дмитрия Ивановича правительство в Москве фактически возглавлял митрополит Алексей. В результате его решительных действий суздальскому князю Дмитрию Константиновичу пришлось отступиться от посягательств на великое княжение и даже стать союзником Дмитрия московского. Когда в 1365 г. среди суздальских князей возник конфликт, авторитетный церковный деятель Сергий Радонежский был послан великим князем для переговоров с князьями Нижнего Новгорода. Вся сила церковного влияния была употреблена для поддержки московского князя. Сергий Радонежский закрыл церкви в Нижнем Новгороде, чтобы добиться удовлетворения московских требований. Митрополит Алексей отлучил от церкви тверского князя Михаила Александровича и его союзника смоленского князя Святослава.

Великий князь литовский Ольгерд упорно добивался поставления над западнорусскими землями отдельного митрополита, чтобы тем самым противодействовать митрополиту московскому. Против Алексея были возбуждены жалобы перед константинопольским патриархом. В 1375 г. патриарх поставил митрополитом Литвы Киприана с условием, что, если подтвердятся обвинения против Алексея, Киприан станет общерусским митрополитом. Прибыв в Литву, Киприан прежде всего попытался подчинить своему влиянию Новгород. Он послал новгородскому архиепископу патриаршие грамоты и потребовал признания себя митрополитом. Но ему было сказано: «Шли к великому князю на Москву, и аще тя приметь митрополитом на Русь, то ти нам еси митрополит» 1. Этот ответ указывает на явную зависимость церкви от великокняжеской власти. Обращаться в Москву Киприан не решился, и попытка его отколоть в церковном отношении Новгород от Москвы не удалась.

События ближайших лет еще более показали стремление великокняжеской власти полностью лишить церковь независимости. В 1377 г. митрополит Алексей умер. Еще при его жизни великий князь выдвинул кандидатом на его место Митяя, своего духовника, близкого помощника и советчика в государственных делах. Подготавливая его выдвижение, Дмитрий возвел его в архимандриты кремлевского Чудова монастыря. Это было явным нарушением церковных традиций. По этому поводу враждебный Митяю автор возмущался: «Иде до обеда белец сый, а по обеде архимандрит, до обеда мирянин, а по обеде мнихом начальник и старцем старейшина, и наставник, и учитель, и вождь, и пастух». Митрополиту Алексею, при всей его готовности поддерживать великокняжескую власть, все же, видимо, не нравилось такое бесцеремонное вмешательство великого князя в церковные дела, и он уклонился от благословения Митяя своим преемником, ссылаясь на то, что Митяй— «новук» в монашестве, а сам он не имеет права ставить после себя митрополита.

Сразу же после смерти Алексея Митяй по приказанию великого князя поселился на митрополичьем дворе. Сначала он намеревался ехать в Константинополь к патриарху для поставления, но затем заявил великому князю, что достаточно пяти-шести епископов, чтобы избрать митрополита. Дмитрий согласился с этим и приказал епископам собраться. Тем самым московской великокняжеской властью была предпринята первая попытка освободиться от подчинения константинопольскому патриарху.

Однако выборы Митяя не состоялись, так как против выступили некоторые высшие церковные иерархи, и ему пришлось отправиться к патриарху. Собрав много денег с монастырей и церквей для «подарков», он взял еще и чистую «харатью» (кусок пергамента) с великокняжеской печатью, чтобы от имени великого князя брать взаймы у константинопольских ростовщиков. Но в пути Ми

 

Полное собрание русских летописей, т. XXV, с. 173,

 

тяй умер, и между сопровождавшими его иерархами разгорелись бурные споры — кому быть претендентом на митрополию. Одного из них, московского архимандрита Ивана, связали по рукам и ногам и положили на дно ладьи и на «харатье» написали подложное письмо от имени великого князя с просьбой о поставлении на русскую митрополию переяславского архимандрита Пимена. В конце концов подкупы сделали свое дело, и патриарх назначил Пимена. Но его не захотел принять великий князь, который приказал сразу же по возвращении Пимена отправить его в ссылку в Чухлому. Великий князь настойчиво стремился подчинить церковь своей власти, а это было одним из тех элементов государственной централизации, которые начали проявляться в княжение Дмитрия Донского.

Дмитрий приказал пригласить на митрополию Киприана, который прибыл в Москву в 1381 г. Однако и тот скоро почувствовал властную руку московского князя. Через год на Москву внезапно напал Тохтамыш. Дмитрий Донской отправился на север собирать ополчение, а столицу оставил на попечение бояр и митрополита. Но Киприан струсил и бежал в Тверь. Туда же отправился и Сергий Радонежский. Когда великий князь вернулся, Киприану пришлось уехать в Киев, «разгнева бо ся на него великыи князь Дмитриеи того ради, что не седел в посаде на Москве»1. В Москву был возвращен из заключения митрополит Пимен. Однако кризис русской митрополии этим не кончился. В 1383 г. с великим князем сблизился нижегородский архиепископ Дионисий, который был вскоре послан в Константинополь и возвращался оттуда в сане митрополита. Но до Москвы Дионисий не доехал: сторонник Киприана князь Владимир Ольгердович задержал его в Киеве, где Дионисий и умер. Попытка Пимена упрочить свое положение поездкой к патриарху не увенчалась успехом. Дела в русской митрополии все более запутывались.

Лишь в 1390 г., уже после смерти Дмитрия Донского, в Москву снова прибыл митрополит Киприан, под властью которого вновь объединилась русская церковь, в том числе и на землях, входивших в состав Великого княжества Литовского. Позиции церкви стали усиливаться.

 

Полное собрание русских летописей, т, XXV, с. 210,

 

Великокняжеской власти тогда не удалось склонить чашу весов на свою сторону. Тринадцатилетний кризис русской митрополии, развязанный резким вмешательством великого князя в церковные дела, окончился победой церкви. Киприан сменил почти всех епископов и взял курс на укрепление независимого положения церкви и ее связей с константинопольской патриархией. Более того, теперь церковь далеко не безоговорочно выступала на стороне московской великокняжеской власти в ее борьбе с соперниками.

Борьба с Новгородом, достигшая большой остроты в 90-х годах XIV в. из-за Подвинья, не была поддержана церковью. Не поддержал Киприан великого князя и в конфликте с Литвой; наоборот, он дважды ездил в Литву и всячески стремился наладить дружественные отношения с литовскими князьями. Киприан добивался гарантий независимого положения церкви и заключил договорную грамоту с великим князем «о домах церковных и о волостях, и о землях, и о водах, и о всех о пошлинах о церковных» 1, которая закрепляла большие привилегии за церковными владениями. Согласно грамоте, церковь освобождалась от обязанностей военного характера, кроме тех случаев, когда в войне принимал непосредственное участие сам великий князь.

В свою очередь, великокняжеская власть не оставляла своих попыток ослабить церковь. Великий князь Василий Дмитриевич недаром добивался исключения из богослужебного ритуала упоминания о византийском императоре, которое символизировало тесную связь церкви с Византией. Обстановка благоприятствовала великому князю, тем более что сама Византия находилась тогда в затруднительном положении вследствие нападения на нее турецкого султана Баязида.

Светские феодалы также попытались ограничить возросшее к тому времени церковное землевладение. Когда после смерти Киприана в Москву в 1410 г. прибыл новый митрополит-грек—Фотий, он застал церковные земли в значительной части расхищенными князьями и боярами и принялся энергично восстанавливать владения церкви. Фотий потребовал, чтобы великий князь вернул церкви ее земли. В результате в 1413 г. возник открытый конфликт между великим князем и митрополитом.

 

1 Акты Археографической экспедиции, т. 1, № 9.

 

Усилия Фотия были направлены на сохранение единства русской церковной организации, нарушенного в 1414—1420 гг. поставлением отдельного митрополита для русских земель в Великом княжестве Литовском — Григория Цамблака.

После смерти Фотия на московскую митрополичью кафедру в 1436 г. был прислан из Константинополя грек Исидор, с которым византийская церковь связывала далеко идущие планы. В XV в., в обстановке угрозы турецкого нашествия, ослабевшая Византия искала союзников и соглашалась на соблазнительные предложения о заключении церковной унии с римской церковью, рассчитывая получить поддержку европейских католических стран в борьбе с турками. Для византийских политиков было очень важно сохранить в орбите своего влияния и богатую русскую церковь, к которой они не раз обращались за помощью, а также втянуть Московское великое княжество в борьбу с Турцией. Митрополит Исидор и должен был содействовать выполнению этой задачи. Вскоре по прибытии на Русь он, вопреки воле великого князя, отправился на Феррарский собор, на котором стоял вопрос об унии между римско-католической и византийско-православной церквами. Однако проект унии встретил решительное противодействие со стороны представителей ряда православных церквей. Собор, перенесенный затем во Флоренцию, затянулся. Лишь в 1439 г. уния была подписана византийским императором и Исидором. Митрополит эфесский Марк, иверский митрополит Григорий и другие православные иерархи унии не подписали и покинули собор. В марте 1441 г. Исидор вернулся в Москву, объявил о происшедшем соединении православной и католической церквей и передал великому князю послание папы Евгения IV с просьбой о поддержке его, Исидора.

Великий князь Василий Васильевич, «скоро обличив» Исидора и назвав его «латынеким злым прелестником» и «волком», приказал заточить его в монастырь. Есть основания полагать, что высшее духовенство занимало в тот момент иную позицию. Оно не предпринимало активных шагов против Исидора, хотя о заключенной им унии было хорошо известно и русская церковь являлась противницей католицизма. Церковников беспокоило другое— прямое вмешательство великого князя в дела церкви и разрыв отношений с константинопольской патриархией, на которую они до сих пор опирались в своих конфликтах с великокняжеской властью1. Сопротивлением духовенства следует объяснить непоследовательность в действиях великого князя, который, арестовав Исидора, дал ему возможность бежать («нощию бездверием исшед», как сказано в летописи) 2. Одновременно великий князь обратился к патриарху с резким осуждением унии и с просьбой разрешить избрать своего митрополита. Тем самым был предрешен вопрос о самостоятельности русской церкви: либо патриарх должен был уступить и дать просимое разрешение, либо великий князь получал безупречное с точки зрения «защиты православия» право порвать с патриархом-«вероотступником». Великокняжеская власть добилась своего. Русская церковь отрывалась от константинопольской церковной организации и оставалась «один на один» с крепнувшей властью великого князя.

Однако церковники продолжали упорно сопротивляться. Это было время длительной феодальной войны, развернувшейся в Московском великом княжестве между сторонниками и противниками государственной централизации. Если митрополит Фотий, потерпев поражение в столкновениях с великим князем, оказывал ему поддержку в феодальной войне, то теперь отношения между ним и церковью развивались иначе. Несмотря на то что церковь, казалось бы, должна была благодарить великого князя Василия за устранение угрозы католицизма, она не всегда его поддерживала, а нередко даже оказывалась в стане противников московского князя. Когда в 1446 г. возник новый заговор удельных князей против великого князя, то «бе же и от чериьцов в думе той»3. Василий попытался укрыться от врагов в давней опоре московских князей — Троице-Сергиевом монастыре, но попал в ловушку. При участии монастырских властей он был схвачен заговорщиками и ослеплен. Троицкие монахи конвоировали отправленного в ссылку великого князя. Его противникам активно помогал и рязанский епископ Иона. За это враг великого князя Дмитрий Шемяка «по-

 

1 Подробнее см.: Сахаров А. М. Церковь и образование Русского централизованного государства.—Вопросы истории, 1966, №1.

Полное собрание русских летописей, т. XXV, с. 259.

3 Там же, с. 264.

 

веле ему идти к Москве и сести на дворе митрополиче, Иона же тако сотвори» В том же году состоялся церковный собор, оказавший поддержку Дмитрию Шемяке. И лишь когда узурпировавший великокняжеский престол Шемяка был изгнан из Москвы, высшее духовенство предпочло перейти на сторону великого князя. Иона был поставлен митрополитом теперь уже по воле великого князя. Однако противоречия между церковью и великокняжеской властью в процессе образования единого Русского государства не только не были исчерпаны, но и продолжали углубляться.

Новгородские церковники, активно сопротивляясь объединительному процессу, старались использовать выгодную прежде всего местной знати идею независимости Новгорода. В 30-х годах XV в. при архиепископе Евфимии была организована целая серия «чудес» и религиозных демонстраций. «Открывались» чьи-то «мощи», и появлялись новые новгородские «святые»; широко распространялся культ первого новгородского архиепископа Иоанна, с которым связывалось спасение Новгорода в XII в. от вторжения владимиро-суздальского войска, между тем как московские князья считались прямыми преемниками владимирских князей; сеялись всякие слухи о «видениях»: говорили, например, будто некий пономарь Аарон видел, как ночью вошли в Софийский собор прежние архиепископы и молились о спасении Новгорода. Новгородские церкви стали строиться в подчеркнуто архаических формах, что должно было напоминать о древности и самобытности Новгородской земли.

Были, впрочем, среди новгородских церковников и сторонники Москвы — вроде некоего Михаила Клопского, «предсказывавшего» падение Новгорода. Но в целом новгородская церковь сопротивлялась великокняжеской власти, а когда перевес последней стал очевиден, перешла к лавированию, стараясь и сохранить независимость Новгорода и наладить отношения с великим князем. Особую роль новгородской церкви в отношениях с Москвой следует подчеркнуть потому, что новгородский владыка был фактически главой правительства.

В 1469 г. умер новгородский архиепископ Иона и на его место был избран Феофил. Характерно, что просьба

 

1 Полное собрание русских летописей, т. XXV, с. 173,

 

о его утверждении была направлена в Москву не митрополиту, а великому князю Ивану III. Последний согласился на поставление Феофила, но назвал при этом Новгород исконным владением «бывших всех великих князей». В ответ на это группа новгородских бояр потребовала, чтобы Новгород перешел под власть польского короля и великого князя литовского Казимира IV. На вече разгорелись бурные споры, но все же новгородские представители поехали к Казимиру с просьбой, чтобы их епископ был поставлен обособленной в то время западнорусской митрополией. Тем самым новгородская церковь должна была отделиться от общерусской. Как бы в подкрепление этой позиции в Новгороде вновь начались «чудеса»: «потекли слезы» у иконы богородицы В церкви Евфимия, в церкви Николы «выступила кровь» на гробах новгородских владык. Сложилась напряженная обстановка, и снова дело решилось вмешательством светской власти. Иван III отправился в военный поход на Новгород. Митрополит Филипп благословил великого князя и направил новгородцам грамоту, в которой обвинил их в отступлении от православия к «латинству».

Церковь позаботилась о том, чтобы дать соответствующую идеологическую окраску войне, которую московский великий князь начал против Новгородской республики. Летопись сравнивает поход Ивана III на Новгород с походом Дмитрия Донского на Мамая и поясняет, что «поиде на них князь велики не яко на христиан, но яко на иноязычник и на отступник православия»1. Таким образом, борьбе за объединение русских земель была придана идеологическая форма борьбы за чистоту веры. Полк новгородского архиепископа отказался воевать против московского войска в сражении на реке Шелони в сентябре 1471 г. После победы над Новгородом митрополит Филипп торжественно встретил великого князя в Москве. С этой крупнейшей победой великокняжеской власти было связано решение о строительстве Успенского собора в Московском Кремле.

Новгородская знать пыталась и в последующие годы препятствовать распространению власти великого князя на Новгород. В этих попытках принял участие и архиепископ Феофил. В 1476 г., во время пребывания

 

1 Полное собрание русских летописей, т. XXV, с. 173,

 

Ивана III в Новгороде, Феофил взял на-поруки обвиненных великим князем бояр и просил об их помиловании. Однако Иван III не внял многократным и настойчивым заступничествам новгородского архиепископа. Не помогли ни торжественные обеды, ни богатые подарки. Дело кончилось тем, что после присоединения Новгорода великий князь приказал в 1479 г. отправить Феофила в Москву в Чудов монастырь, где он и оставался до смерти.

История русской церкви в XIV—XV вв. показывает, что она отнюдь не занимала позиции безоговорочной поддержки объединения русских земель. Церковь лавировала, внутри нее шла острая борьба, причем различные группировки прежде всего добивались укрепления собственного положения. Что касается великокняжеской власти, то она, будучи вынужденной считаться с церковью, упорно стремилась к ее подчинению. Сотрудничество церкви с великокняжеской властью было полно противоречий и конфликтов.

 

* * *

В XIV—XV столетиях церковь, особенно в Северо-Восточной Руси, стала крупнейшим феодальным собственником. Со второй половины XIV в. получили распространение монастыри нового типа — с крупным землевладением и хозяйством, основанным на труде зависимых крестьян. В XIV в. было открыто 42 таких монастыря, в XV в.— 57

В актах, закреплявших земельные владения за церковью, обычно писалось, что земля принадлежит, собственно, не монастырю, а «пречистой богородице», «святой троице» и т. д. Жалованная грамота рязанского князя Олега Ивановича Ольгову монастырю (вторая половина XV в.) была богато украшена изображениями Христа, богородицы, апостолов, святых, что символизировало священность церковных владений. Во многих случаях княжеские грамоты лишь оформляли права церковников на уже захваченные ими крестьянские земли.

 

1 См.: Ключевский В. О. Соч. М., 1957, т. 2, с. 247; см. также: Будовниц И. У. Монастыри на Руси и борьба с ними крестьян в XIV—XVI вв. М., 1966, с, 357—363.

 

Источниками роста церковного землевладения были также покупки, обмены, вклады «по душе», причем и в этих случаях нередко лишь оформлялся каким-либо образом происшедший захват церковью земли. Известны многочисленные подделки церковниками актов на земельные владения. В конце XV в. архимандрит Чудова монастыря был бит кнутом за то, что подделал грамоту умершего вологодского князя Андрея.

Крупнейшим землевладельцем сделался на протяжении XIV—XV вв. московский митрополичий дом. Самые значительные его владения образовались в 30—70-х годах XIV в., когда московские князья, боровшиеся с тверскими и суздальскими князьями за великокняжескую власть, нуждались в митрополичьей кафедре в Москве и привлечении митрополитов на свою сторону 1.

Около 1337 г. был основан Троицкий монастырь близ города Радонежа (позже по имени его основателя Сергия Радонежского он стал называться Троице-Сергиевым). В конце XIV в. возникли в Белозерском крае Ферапонтов и Кирилло-Белозерский монастыри, а в 1429 г. на Соловецком острове в Белом море — Соловецкий монастырь. В этих монастырях сосредоточились обширные земельные и промысловые угодья.

Разновидностью монастырей были возникавшие в XIII—XV вв. многочисленные «скиты» и «пустыни» в малонаселенных местах. Как правило, из скитов вырастали монастыри, подчинявшие себе окрестные земли и население. Со второй половины XIV в. усилилась монастырская колонизация в отдаленных районах Заволжья и Поморья.

Монастыри существовали также в городах и близ городов, являясь военно-оборонительными центрами. Не случайно в XIV—XV вв. Москва была опоясана цепью монастырей. С юга ее прикрывал Симонов монастырь, которому большое внимание уделял Дмитрий Донской. При основании в 70-х годах XIV в. Серпухова по просьбе князя Владимира Андреевича было положено начало Зачатьевскому монастырю; Голутвин монастырь усилил оборонительное значение Коломны и т. д.2.

 

1 См.: Веселовский С. Б. Феодальное землевладение в Северо-Восточной Руси. М,—Л., 1947, с. 387.

2 Подробнее см.: Будовниц И. У. Монастыри на Руси и борьба с ними крестьян в XIV—XVI вв.

 

Церковь владела плодородными пахотными землями; в городах ей принадлежали дворы и целые слободы, а некоторые города, например Алексин на Оке и Гороховец, находились в полной собственности церкви. Церковные хозяйства (монастырские, митрополичьи и др.) имели соляные, рыбные и другие промыслы и, пользуясь княжескими льготами, вели широкую торговлю на внутреннем рынке. Церковные хозяйства, как правило, освобождались от уплаты различных таможенных сборов. Они торговали также хлебом и другими сельскохозяйственными продуктами, наживая огромные по тем временам деньги. Кроме того, церковь являлась крупным ростовщиком.

Княжеская власть, заинтересованная в поддержке церкви, закрепляла за ее владениями довольно широкий податной и судебный иммунитет. Картину самостоятельности церковной вотчины рисует уставная договорная грамота великого князя Василия Дмитриевича и митрополита Киприана от 28 июня 1404 г, «О людех и о волостех церковных»1. Согласно этой грамоте, ставшей в дальнейшем образцом, по которому заключались аналогичные договоры, митрополит имел полное право суда над населением принадлежавших митрополичьему дому земель. Боярам и слугам великого князя было запрещено покупать митрополичьи земли, а ранее купленные предлагалось возвратить. Митрополичий дом имел своих вооруженных людей.

На основе собственности на землю церковь эксплуатировала жившее в ее владениях население. Податные и судебные льготы, которыми располагали церковные феодалы, являлись важным средством, с помощью которого они привлекали население на свои земли и там различными путями закабаляли. Предоставляя крестьянам земельные участки, орудия производства, разного рода ссуды, церковные феодалы обязывали их работать на себя. Помимо того, значительная часть крестьян попадала в феодальную зависимость от церкви вместе с теми землями, которые переходили в ее владение путем пожалований, вкладов и т. п. Уставная грамота митрополита Киприана Константино-Еленинскому монастырю от 21 октября 1391 г. обязывала монастырских крестьян

 

1 См.: Акты Археографической экспедиции, т. 1, № 9.

 

строить церкви, монастырские здания и укрепления, пахать, сеять и жать на монастырской пашне, косить сено, ловить рыбу, охотиться на бобров, молотить рожь, печь хлебы, молоть солод, варить пиво, прясть лен, делать сети и, кроме того, отдавать на пасху по телке и делать другие подношения игумену.

Сохранившиеся грамоты позволяют думать, что первые мероприятия по юридическому оформлению крепостного права в России были осуществлены на церковных землях. Таковы грамоты верейского и белозерского князя Михаила Андреевича Ферапонтову монастырю в 50-х годах и указная грамота ярославскому наместнику великого князя относительно крестьян Троице-Сергиева монастыря в 60-х годах XV в. В этих грамотах впервые утверждается правило, ограничившее право «выхода» крестьян от своих владельцев Юрьевым днем. Таким образом, церкви, как феодалу, принадлежала важнейшая роль в развитии крепостнических отношений.

Церкви и монастыри часто получали право сбора пошлин в свою пользу. Например, Ипатьевский монастырь в Костроме собирал пошлину за переезд через реку Кострому.

Материальное могущество церкви значительно выросло на протяжении XIV—XV вв. и усилило ее влияние во всех сферах общественной жизни.

Церковь вела миссионерскую деятельность с целью христианизации русского и нерусского населения на окраинах. Так, во второй половине XIV в. в пермскую землю отправился известный миссионер Стефан Храп, который разрушал и сжигал там языческих идолов, крестил местных жителей и основал пермскую епархию. Христианизация встречала нередко упорное сопротивление нерусского населения.

Церковь стремилась к обращению в христианство народов Поволжья. Этим занималась, в частности, сарайская епархия. В мордовской земле в начале XV в. уже существовала православная церковь св. Николы. Большое значение придавалось крещению татарской знати, переходившей на службу к русским князьям. В 1393 г. трех знатных татар крестил на Москве-реке сам митрополит Киприан.

 

* * *

Поскольку господствующая церковная идеология санкционировала и освящала феодальный строй, естественно, что «все выраженные в общей форме нападки на феодализм и прежде всего нападки на церковь... должны были по преимуществу представлять из себя одновременно и богословские ереси» и что для самой возможности таких нападок на существующие общественные порядки «нужно было сорвать с них ореол святости»

В начале XIV в. в Новгороде возникла ересь, которая порицала монашество, называя его «бесовским учением», выступала против некоторых ортодоксальных догматов. Ересь была осуждена на церковном соборе 1311 г.

В одном из источников упоминается, что при Иване Калите прекратились «безбожные ереси». Но это утверждение выдавало желаемое за действительное. Выступления против церкви не прекращались на всем протяжении XIV в. В середине столетия возник богословский спор между тверским епископом Федором и новгородским архиепископом Василием Каликой на тему о том, существует ли где-нибудь на земле рай. Федор считал, что рая на земле нет, что он погиб вследствие грехопадения Адама и Евы и существует лишь «мыслен». Напротив, Василий Калика доказывал, что рай на земле есть и что его даже видели новгородцы, доходившие до «края земли». Заметим, что и Колумб полтораста лет спустя писал о том, что рая он не видел лишь потому, что не пробирался в отдаленные от морей земли, где якобы он находится. В средние века упорно верили в реальное существование рая. Отвлеченный на первый взгляд религиозно-богословский спор был, однако, в условиях того времени проявлением религиозно-критической мысли. В противовес ортодоксальному пониманию рая как конкретной реальности тверской епископ представлял рай как духовное состояние самого человека. Более того, он указывал на расхождения в священном писании по вопросу о рае, и это было уже зародышем рационалистической критики церковных воззрений. Примечательно, что московские политики поддерживали тверского епископа, видя в его выступлении средство углубить противоречия между Новгородом и Тверью, а может быть, и ослабить

 

1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т, 7, с. 361,

 

позиции церкви, бывшей не только союзником, но и соперником.

Наиболее крупной была ересь так называемых стригольников, возникшая в Новгороде в середине XIV в. Стригольники выступали с критикой официальной церкви в отношении как ее догматов, так и внутренней организации. Они обличали нравы духовенства, стяжательство и мздоимство церковных верхов, отрицали вообще священническую иерархию. К основам веры стригольники, в противоположность ортодоксальным представлениям об абсолютной непогрешимости текстов священного писания, требовали критического подхода. Стригольники отвергали таинство причащения как действие, необъяснимое разумом и к тому же совершаемое такими безнравственными людьми, как священники; они не признавали церковной исповеди, ибо отказывались видеть в священниках особых, людей, наделенных «божественной благодатью». Кроме того, стригольники отрицали таинства и обряды, связанные со смертью.

Псковские стригольники первой половины XV в. обрушивались не только на духовенство, но и на монашество, а наиболее радикальная их группа отрицала важнейший религиозный догмат о воскресении мертвых и, следовательно, существование загробной жизни. Ересь стригольников нашла сравнительно широкий отклик в различных слоях новгородского и псковского населения и, несмотря на жестокие преследования, держалась довольно длительное время. Будучи в основном выражением антифеодальных настроений горожан, ересь стригольников вместе с тем проникала и в другие социальные слои. Ее сторонники имелись даже среди части духовенства и монашества, недовольной церковными порядками, в частности среди монахов псковского Святогорского монастыря 1.

Церковь принимала самые крутые меры для подавления еретических выступлений. В 1375 г. в Новгороде была произведена казнь еретиков: «...стригольников побиша, дьякона Микиту, дьякона Карпа и третье человека его, и свергоша их с мосту». В 1386 г. туда прибыл Стефан Пермский, составивший специальное поучение про

 

1 См.: Казакова Н. А., Лурье Я. С. Антифеодальные еретические движения на Руси XIV—XVI вв. М —Л., 1955.

 

тив стригольников. Даже константинопольский патриарх Нил посылал в 1382 г. в Новгород грамоту с обличением ереси и требованием утвердить «истинную христианскую веру». Четырежды направлял грамоты, осуждавшие стригольников, митрополит Фотий.

Церковь вообще резко клеймила народные выступления против феодалов, рассматривая их как отступничество от христианства. Описывая крупное восстание в Новгороде в 1418 г., летописец заявляет, что оно произошло «научением дияволим», и при этом старается подчеркнуть влияние церкви, отмечая, что восстание это якобы было прекращено владыкой Семеном, который вышел с крестом к народу. В явно недоброжелательных тонах описал летописец восстание 1382 г. в Москве, упрекая его участников за то, что они «ни самого митрополита не постыдевшася, ни бояр великих не усрамившася, но на всех огрозящеся». Восставшие брянцы, убившие князя Глеба Святославича в 1340 г., названы церковью «злыи коромольницы». Но, конечно, церковные репрессии не могли прекратить классовую борьбу. Напоминая о мнимом единстве всех христиан, летописец с горечью отмечал под 1367 г.: «Вси бо сии един род и племя адамово, цари и князи, и бояре, и велможи, и гости, и купцы, и ремественицы и работниц люди, един род и племя адамово, и забывшеся, друг на друга враждуют, и ненавидят, и грызут, и кусают» 1.

Обличая и преследуя уклонение от религиозных правил, осуждая антифеодальные выступления, церковь в своей идеологической деятельности в то же время стремилась возвеличить духовных и светских феодалов, подчеркивала их верность христианству и изображала их образцом служения вере. .

При этом исторические факты нередко подвергались весьма тенденциозному истолкованию. Так, в момент нашествия монгольских ханов на Рязань местный епископ бежал из города. В летописи можно найти оправдание этому поступку: оказывается, что сам господь бог «епископа ублюде» от гибели.

Церковь старалась изобразить борцами за веру популярных князей, мужественно отстаивавших родину от иноземных захватчиков. Летописцы расточали похвалы

 

1 Полное собрание русских летописей, т. XXV, с. 173,

 

Александру Невскому за то, что он иереям (попам) «любец, нищелюбец и мнихолюбец, митрополиты и епископы чтяше акы самого творца», и особенно за его отказ от предложений римского папы. Однако далеко не всегда Александр Невский чтил «митрополиты и епископы»: когда в 1255 г. новгородцы послали к нему владыку Далмата с просьбой отложить гнев на посадника Онанью, то «не послушаша князь молбы владычне». Столь же искаженно изображен в церковной литературе образ героя освободительной борьбы против монгольского ига — Дмитрия Донского. Житие его настоятельно подчеркивает его глубокую приверженность к церкви. История же бесцеремонного вмешательства Дмитрия в церковные дела, его резких отношений с митрополитами вовсе не упоминается в житии.

Церковники использовали любое значительное событие социальной жизни для упрочения своего влияния и религиозной веры в народе.

Рассказ о монгольском нашествии летописцы сопроводили поучением о том, что оно ниспослано в наказание за небрежение к религии и церкви. Не стойкостью и героизмом народа, а вмешательством «сил небесных» объясняют «Слово» Серапиона и другие церковно-публицистические произведения успехи в отражении захватчиков. В них говорится, что захватчики не дошли до Новгорода якобы благодаря заступничеству святой Софии, что богородица помогла спасти Русь от Тамерлана, что победа над шведами в 1240 г.— результат божьей помощи и прямого содействия святых Бориса и Глеба, а Куликовская победа — дело святых Георгия Победоносца, Дмитрия и тех же Бориса и Глеба.

Неурожай, голод, эпидемии и наводнения церковь постоянно использовала для укрепления своего авторитета. В связи со стихийными бедствиями усиленно подчеркивалось значение всяких знамений, совершались молебны и крестные ходы, строились обетные храмы и всячески внушалась мысль о том, что для избежания несчастий необходимо укреплять веру.

Отстаивая свое монопольное положение в области идеологического воздействия на народные массы, русская церковь вела в средние века упорную борьбу с другими религиями, насаждая представление об исключительности православия. Она проповедовала враждебность к другим народам и странам, ненависть ко всему иноземному. Церковники, по существу, осуждали всю западную культуру того времени, обличая ее как «латинство».

Особую нетерпимость проявляла церковь к мусульманству, ставшему со времени хана Узбека официальной религией Золотой Орды. Положение церкви в этом вопросе было сложным, потому что она была заинтересована в привилегиях, получаемых от ордынских ханов. Но чем успешнее была борьба с монголо-татарскими захватчиками и чем больше слабела Орда, тем решительнее выступала церковь против мусульманства.

Религиозная идеология проникала во все области духовной культуры. Еще в XIV—XV вв. просвещение и образование находились преимущественно в руках духовенства. Правда, после находок берестяных грамот при раскопках в Новгороде стало ясным, что степень грамотности городского населения была выше, чем считалось прежде.

Под церковным влиянием находилась и древнерусская литература. В церковной среде возник ряд значительных литературных произведений: «Житие Александра Невского», проповеди Серапиона Владимирского, жития Авраамия Смоленского, митрополита Петра, Сергия Радонежского, Стефана Пермского и др. При посредстве церкви на Русь проникали некоторые иноземные книги, в особенности с конца XIV в., когда оживились связи с южнославянскими землями. Эти связи стали особенно расширяться с приходом на Русь Пахомия Логофета и выходца из Болгарии митрополита Киприана.

Было бы, однако, неправильным сводить русскую литературу XIV—XV вв. исключительно к церковной. Во многих произведениях немалое место занимали светские мотивы. Ярким примером является написанная рязанским старцем Софонием поэтическая «Задонщина» (XV в.), повествующая о Куликовской битве в традициях и художественной манере «Слова о полку Игореве».

То же следует сказать о летописании, хотя оно в основном велось духовенством. Первый общерусский летописный свод возник при дворе митрополита Петра. Большинство летописных сводов составлялось в монастырях. Центрами летописания были Троице-Сергиев, . Кирилло-Белозерский, Рождественский во Владимире и некоторые другие монастыри. Суздальский монах Лаврентий в 1377 г. переписал по заказу князя Дмитрия Константиновича летопись, получившую в исторической литературе название «Лаврентьевской». Наиболее заметна светская струя в новгородских летописях. Не случайно некоторые новгородские летописцы сочувственно относились к народным движениям. На протяжении XIV—XV вв. в летописании усилился интерес к событиям внецерковной жизни. В летописях появляются даже довольно точные наблюдения над природой, описания признаков и хода эпидемических болезней и т. п.

Изобразительное и строительное искусство было в XIV—XV вв. также неразрывно связано с церковью. Каменное зодчество удовлетворяло прежде всего потребности церкви. У митрополита, а также в крупных монастырях находились церковные «здатели», овладевшие высокими для своего времени художественными и техническими приемами строительного дела. Там же существовали «дружины» иконописцев, расписывавших фресками храмы. Летопись называет по именам (Захар, Иосиф, Николай) «митрополичьих писцов», работавших в 1344 г. в московском Успенском соборе. В Троице-Сергиевом монастыре развился талант гениального русского художника конца XIV — начала XV в. Андрея Рублева, ставшего позднее монахом московского Аидроньева монастыря, откуда вышел и его сподвижник Даниил Черный. С церковью была связана деятельность и таких крупных живописцев, как Феофан Грек, Прохор и другие. Хотя живописная манера Андрея Рублева была позднее установлена церковью в качестве образца иконописания, его творчество, как и творчество других выдающихся художников XIV—XV вв., выходило за рамки узкоцерковного мировоззрения. Произведения этих крупнейших русских художников отличались глубиной мысли и чувства, внутренним благородством, мастерством композиции и колорита.

Играя определенную роль в развитии культуры на Руси в XIV—XV вв., церковь вместе с тем серьезно тормозила ее. Слепое преклонение перед церковными авторитетами, неприязнь к рационалистическому мышлению насаждение схоластики, проповедь религиозного мировоззрения — все это сковывало творчество передовых русских людей того времени.

 

Церковь и образование Русского централизованного государства.

В конце XV—начале XVI в. русские земли были объединены московской великокняжеской властью в одно государство. В 1463 г. прекратило существование Ярославское княжество, в 1474 г.— Ростовское, в 1478 г. была ликвидирована Новгородская феодальная республика. В 1485 г. была присоединена Тверь, а в 1500—1503 гг. в состав Русского государства вошли земли по течению Десны, находившиеся ранее под властью Великого княжества Литовского. В 1510 г. Москве подчинилась Псковская феодальная республика, в 1514 г. вернулся из-под власти Литвы Смоленск, в 1520 г. к Москве перешла Рязанская земля. Так в течение полувека возникло крупнейшее в тогдашней Европе Московское государство. Однако государственная централизация не была полной и последовательной, так как еще долго сохранялась экономическая и политическая сила феодальной знати и церкви — самого крупного в государстве феодального собственника.

Церковь настойчиво добивалась руководящего влияния на государственные дела. Но великие князья преследовали свои интересы, которые далеко не всегда совпадали с интересами церкви. В условиях, когда церковь владела колоссальными земельными богатствами, вполне естественным стремлением князей было разрешать земельные трудности за ее счет и тем самым подрывать основу ее притязаний на самостоятельное положение в государстве.

Противоречия между светской и духовной властью отчетливо проявились во время княжения Ивана III, на решающем этапе образования централизованного государства. Это нельзя считать случайным, как и нельзя редставлять церковь силой, будто бы покорно и неотступно служившей прогрессивной идее объединения русских земель. У церкви сложились свои собственные интересы, и церковные иерархи проводили свою линию в зависимости от них и от реального соотношения политических сил.

Иван III хотел иметь в лице церкви послушное орудие своей политики. Когда в 1473 г. умер митрополит Филипп, его верный союзник в трудной борьбе с Новгородом, по желанию Ивана III на митрополичий престол был возведен коломенский епископ Геронтий, который, однако, меньше всего был склонен способствовать вмешательству великого князя в церковные дела.

После падения в 1478 г. Новгородской феодальной республики Иван III отобрал не только земли новгородских бояр, но и часть земельных владений новгородской церкви. Удар, нанесенный этой последней, мог стать прологом гораздо более широких действий по отношению к церковному землевладению вообще и настораживал церковников. В том же году между великим князем и митрополитом произошло столкновение по поводу управления Кирилло-Белозерским монастырем. В следующем году великий князь обвинил митрополита Геронтия в том, что он неверно совершил крестный ход при освящении Успенского собора (пошел против движения солнца). Митрополит не признавал своей ошибки. Тогда Иван III запретил ему производить освящение новых церквей в Москве, Геронтий уехал в Симонов монастырь и пригрозил, что не вернется, если великий князь ему не «добьет челом». Положение было сложным. Великому князю, только что с трудом ликвидировавшему мятеж братьев — удельных князей, приходилось лавировать. Он послал сына на переговоры к митрополиту, но тот почувствовал силу и был неуступчив. Теперь отступить пришлось Ивану III; он обещал впредь слушать митрополита, а в дела церкви не вмешиваться.

Геронтий, видимо, оказал влияние и на характер московского летописания 70—80-х годов XV в., где была резко осуждена уже известная нам попытка Дмитрия Донского поставить во главе церкви Митяя. Этот эпизод был представлен как поучительный пример недопустимости вмешательства княжеской власти в церковные дела. Церковь попыталась приписать себе успех в освобождении страны от монголо-татарского ига в 1480 г. и в этой связи представить Ивана III якобы нерешительным и трусливым деятелем. Со своей стороны великокняжеская власть стала поддерживать силы, которые выступали против официальной церкви.

Борьба церковников со светской властью и их взаимные обличения способствовали развитию критического отношения к церкви. Религиозные вопросы стали в конце XV в. предметом широкого обсуждения. Один из видных церковных деятелей того времени, Иосиф Волоцкий, с неудовольствием писал, что «ныне и в домах и на путях и на торжищах иноки и мирские и все сомнятся, вси в вере пытают».

В этих условиях произошла активизация еретически настроенных групп. Центром распространения ереси, как и столетием раньше, явился Новгород. Противники новой ереси назвали ее участников «жидовствующими». Иосиф Волоцкий, яростно обличавший новгородских еретиков, указывал как на основателя ереси на некоего «жидовина Схарию», приехавшего в Новгород из Литвы.

В сущности, здесь имело место явление, сходное с городскими еретическими выступлениями в Западной Европе, во главе которых стояли представители низшего городского духовенства. Из 27 известных по именам участников новгородской ереси не менее 22 принадлежали к попам, дьяконам, клирошанам и членам их семей 1. Они были близки по образу жизни к простым горожанам и крестьянам и разделяли их настроения.

О содержании их учения можно судить на основании сведений, имеющихся в выступлениях противников ереси. В их взглядах было немало общего с воззрениями стригольников. Как и стригольники, новгородские еретики конца XV в. отвергали церковные обряды и иерархию, обличали церковное стяжательство и поставление священнослужителей «по мзде». Некоторые из них не признавали догмата о троичности бога как противоречащего тезису о единобожии. В этом проявилась рационалистическая критика христианского вероучения. Еретики отказывались признавать священными иконы,

 

1 См .-.Казакова Н.А., Лурье Я. С. Антифеодальные еретические движения на Руси XIV—XVI вв., с. 126.

 

мощи и вино, употреблявшееся для причастия, как сделанное человеческими руками.

«Ересь городов...— говорит Энгельс,— была направлена главным образом против попов, на богатства и политическое положение которых она нападала... Реакционная по форме, как и всякая ересь, которая в дальнейшем развитии церкви и догматов способна видеть только вырождение, бюргерская ересь требовала восстановления простого строя ранне-христианской церкви и упразднения замкнутого сословия священников» К Но вместе с тем вольнодумно настроенные еретики подходили критически к религиозным суевериям. Таково было, например, их отношение к оживленно обсуждавшейся идее конца света. Завершалось седьмое тысячелетие церковного счета времени от «сотворения мира» (по новому летосчислению — в 1492 г.), и во многих странах распространилась молва о скором светопреставлении. Еретики же были убеждены в том, что ничего подобного не случится. «Критический» 1492 год благополучно прошел, и церковникам пришлось изощряться в объяснении своего просчета — заявлять, например, что понятие «век» является «неопределенным» и что календарные выкладки людей бессильны раскрыть предначертания бога. Но ничто не могло затемнить того факта, что правы оказались еретики.

У отдельных рационалистически мыслящих людей даже возникли сомнения в учении о страшном суде и загробной жизни. Такие сомнения намечались уже у псковских еретиков XV в. Теперь, в конце века, весьма смелое суждение на эту тему высказал — если верить свидетельству его противников — сам еретичествующий московский митрополит Зосима, заменивший Геронтия: «А что то царство небесное? А что то второе пришествие? А что то воскресение мертвым? Ничего того несть — умер кто ин, то умер, по та места и был!»2

Еретики уделяли большое внимание занятиям астрономией. Они пользовались таблицами для определения Лунных фаз и затмений. Между тем астрономические

 

1 Маркс К-, Энгельс Ф. Соч., т. 7, с. 361.

2 Несколько иную формулировку той же мысли см.: Казакова Н. А., Лурье Я. С. Антифеодальные еретические движения на Руси XIV—XVI вв., с. 428.

 

знания обскуранты-церковники объявляли «чернокнижием» и «чародейством».

Новгородским еретикам были известны отрывки из произведений античной философии и «Логика» еврейского философа XII в. Моисея Маймонида в компиляции с работ арабского ученого Газали. Это сочинение содержало сведения об основах логики и некоторых вопросах теоретической математики. Свободная мысль развивалась в конце XV—начале XVI в. не только в Новгороде, но и в Москве.

Выступление еретиков было использовано Иваном III в своих целях: оно облегчало ему борьбу с претензиями церкви. Руководители новгородской ереси Алексей и Денис легко завязали дружеские отношения: с великим князем, который перевел их в 1479 г. в Москву. Около середины 80-х годов XV в. образовался московский кружок еретиков во главе с Федором Курицыным, приближенным Ивана III, выполнявшим сложные дипломатические поручения. В состав кружка входили также дьяки Истома и Сверчок, брат Федора Курицына дьяк Иван-Волк Курицын, Иван Черный, купцы Зубов и Семен Кленов и другие. К еретикам была близка сноха Ивана III Елена, дочь молдавского господаря Стефана. Им покровительствовал и сам Иван III.

Взгляды московских еретиков в некоторых вопросах отличались от новгородской ереси. Московский кружок имел иной социальный облик — он состоял преимущественно из представителей светских феодалов, связанных с великокняжеской властью. В нем участвовали купцы, но не было значительного слоя низшего духовенства, столь характерного для новгородских еретиков. Московские еретики больше связывали свои идеи с задачами государственной централизации. Наиболее характерной чертой их взглядов было отрицание монашества, вытекавшее из их критического отношения к церковно-монастырским богатствам.

Московские еретики высказывали интересные соображения по философским и иным вопросам. В так называемом «Лаодикийском послании», принадлежащем Федору Курицыну, звучит мысль о «самовластии души», то есть о свободе воли, причем непосредственно связываемой с грамотностью, образованностью человека. Такой взгляд решительно противоречил ортодоксальным богословским воззрениям о полном подчинении человеческой личности божественному провидению. Иван-Волк Курицын составил сборник «Мерило праведное», содержащий различные законы (среди них Русская Правда), что свидетельствует о повышенном интересе к вопросам судопроизводства, возникшем с особой остротой в связи с централизацией государственной власти 1. Участник кружка профессиональный переписчик Иван Черный скопировал крупнейшее историческое произведение средневековья, так называемый «Еллинский летописец», посвященный событиям всемирной истории 2.

Выступление еретиков конца XV — начала XVI в. было одним из интереснейших явлений русской общественно-политической и философской мысли периода образования централизованного государства. Новгородско-московская ересь развивала идеи, которые в конечном счете могли привести к реформации церкви. Было бы неправильным представлять еретиков как противников религии и церкви вообще. Их цели, особенно у москвичей, непосредственно связывались с большими политическими задачами, возникавшими в ходе централизации государственной власти и выдвигавшими необходимость серьезных изменений в положении церкви. При всем этом объективное значение выступления еретиков было значительно шире. Рационалистическая критика богословских догм открывала путь "к подрыву основ религиозного мировоззрения. Выступление против официальной религии и церкви, какими бы целями ни руководствовались сами еретики, неизбежно приобретало характер антифеодального протеста.

Понятно, что официальная церковь враждебно встретила новое оживление еретических движений и сосредоточила все силы на борьбу с ними. По инициативе новгородского архиепископа Геннадия был созван церковный собор для расправы с еретиками.

Геннадий требовал жечь или вешать еретиков. Характерно, что этот православный иерарх прямо ссылался на «опыт» католической инквизиции. В послании к митрополиту Зосиме он писал: «Ано фрязове по своей вере

 

1 См.: Казакова Н.А., Лурье Я. С. Антифеодальные еретические движения на Руси XIV—XVI вв., с. 74—226.

2 См.: Клибанов A. И. Реформационные движения в России в XIV —первой половине XVI в. М., 1960 с, 35—62.

 

како крепость держат! Сказывал ми посол цесарев про шпанского короля, как он свою землю очистил, и аз тех речей и список к тебе посылал» Иван III не согласился с требованиями смертной казни еретикам, прозвучавшими на соборе 1490 г. в Москве; часть обвиненных была сразу отослана в заключение в отдаленные монастыри, другая — отправлена обратно в Новгород. Там еретиков посадили на лошадей лицом к хвосту, в одежде рукавами назад, в шутовских шапках из бересты и с надписью: «Се есть сатанинино воинство». Их водили по городу, причем жителям было велено плевать на них. Затем одних заточили в монастыри, а других подвергли телесным наказаниям. Кое-кому из еретиков все же удалось бежать в Литву.

В 1494 г. был отставлен и покровитель еретиков — митрополит Зосима, обвиненный в «непомерном питии». Но споры по церковным делам продолжались. Внутри самой церкви разгорелась распря между так называемыми «нестяжателями» и «иосифлянами». В условиях обострения антифеодальной борьбы и еретических движений задача укрепления авторитета церкви сильно беспокоила ее деятелей. Среди них выдвинулся своими поучениями видный знаток церковной литературы Нил, уединившийся в- далеком скиту на реке Сорке близ Кирилло-Белозерского монастыря.

Нил Сорский хотел реформировать монашество, избавить его от тех пороков, которые вызывали протест и осуждение со стороны верующих. Хотя Нил прямо и не высказывался против церковного землевладения, тем не менее общее направление его взглядов приводило к выводу о недопустимости для церкви владеть «земными богатствами». Его выступление субъективно преследовало весьма консервативные цели: оно было попыткой отвлечь массы от классовой борьбы, отдалить от жизни и увести их в мир аскетизма. Но критика Нилом Сорским существующих в церкви порядков приобрела довольно широкий общественный резонанс.

«Нестяжатели», естественно, нашли поддержку у великого князя. Зато они встретили резко враждебное отношение со стороны других церковников. Среди них

 

1 Казакова Н. А., Л ирье Я. С. Антифеодальные еретические движения на Руси XIV—XVI вв., с. 378,

 

особенно выдвинулся Иосиф Санин, игумен Волоцкого монастыря. В начале своей деятельности он был в оппозиции к великокняжеской власти, противился ее укреплению. Он развивал взгляд о безусловном превосходстве духовной власти над светской, оправдывал наличие у церкви материальных богатств. Вместе с тем Иосиф Волоцкий, как и Нил Сорский, стоял за реформу монастырей для поднятия их авторитета. Но если Нил видел выход в аскетизме и нравственном самоусовершенствовании монахов, то у Иосифа на первый план выдвигалась необходимость строжайшей монастырской дисциплины.

Характерно, что Иосиф Волоцкий в своих сочинениях коснулся и крестьянского вопроса. Это объясняется той борьбой за рабочие руки, которая все более разгоралась среди феодалов. Имея в виду, с одной стороны, изобразить церковные земли как «убежище» для бедных и разоренных крестьян и тем самым привлечь их к переходу во владения церкви, а с другой — призвать феодалов к известной осторожности в обращении с ними в условиях обострения классовой борьбы, Иосиф писал о «гладе и наготе» крестьянского населения. Это был демагогический прием, направленный к укреплению церковного авторитета. Взгляды Иосифа Волоцкого разделялись высшими иерархами.

Решительное столкновение с «нестяжателями» произошло на соборе 1503 г., на котором Иван III поставил перед церковными властями вопрос об отобрании церковных земель в общегосударственном масштабе. По другим данным, непосредственно с этим предложением выступил Нкл Сорский, но его выступление, по всей вероятности, было инспирировано великим князем, нуждавшимся в землях для обеспечения дворянства. Главным противником Нила на соборе был Иосиф Волоцкий. Он горячо защищал права церкви на земли, ссылаясь, в частности, на то, что если у монастырей не будет таких прав, то не смогут постригаться знатные люди, владеющие землей, а в этом случае, во-первых, им трудно будет обрести посмертное спасение и, во-вторых, без них не из кого будет ставить церковных руководителей. Идеолог воинствующей церкви и не мыслил какого-либо иного порядка, кроме того, при котором руководство принадлежало бы феодалам.

С Иосифом были вполне согласны церковные иерархи с митрополитом Симоном во главе. Они резко высказывались против секуляризации церковных земель, доказывая, что «вся стяжания церковна — божья суть стяжания». В сложной внутриполитической обстановке Иван III был вынужден примириться с постановлением собора, хотя и приказал дать наследникам право обратного выкупа земель, отошедших к церкви по завещаниям, а также запретил без своего согласия отдавать церквам земли во вновь присоединенных княжествах. На том же соборе по инициативе великого князя было решено отказаться от взимания платы за поставление священников (решение это действовало, впрочем, недолго — до смерти Ивана III в 1505 г.). Далее собор постановил в целях пресечения возмущавшего верующих непристойного поведения вдовых священников лишать их сана либо отправлять в монастыри; монахам и монахиням запрещалось жить в общих монастырях. Добившись, таким образом, небольших уступок, великокняжеская власть предпочла не идти на обострение отношений с церковью, рассчитывая использовать ее в борьбе с противниками централизованной власти. Не случайно во время собора произошло сближение Ивана III с Иосифом Волоцким.

Теперь церковь перешла в решительное наступление против еретиков. В конце 1504 г. в Москве состоялся новый церковный собор для суда над еретиками. Воинствующие церковники во главе с Иосифом Волоцким и митрополитом Симоном теперь уже имели большую силу. Иосиф написал специальное противоеретическое сочинение— «Просветитель». Собор с согласия великого князя приговорил еретиков к смертной казни. В специально построенную клетку заключили Ивана-Волка Курицына, Дмитрия Коноплева и Ивана Максимова и сожгли их вместе с клеткой на льду Москвы-реки. Так русская церковь, подобно католической инквизиции, с чудовищной жестокостью расправлялась со своими противниками. Не только в Испании, Италии и других странах Запада, но и в России пылали зажженные церковниками костры, на которых гибли смелые вольнодумцы. Отсутствие широкой социальной базы для антицерковных выступлений, обусловленное неразвитостью социально-экономических отношений, предопределило поражение тех, кто открыто шел против официальной церкви. Как сторонники Нила Сорского, так и «иосифляне» одинаково ненавидели всякое вольномыслие 1. Поражение еретиков и укрепление позиций церкви в начале XVI в. отрицательно отразились на судьбах русской культуры в XVI столетии, оказавшейся под сковывающим влиянием церковников.

После казни еретиков Иосиф Волоцкий стал решительно поддерживать великого князя в борьбе с его противниками, особенно из числа удельных князей. Именно этой поддержки и искала великокняжеская власть, идя навстречу «иосифлянам». Иосиф развивал взгляды, согласно которым власть великого князя имеет божественное происхождение, что не только укрепляло ее авторитет, но и усиливало роль церкви в государстве: если великий князь получает власть от бога, то перед богом он несет и ответственность за нее, за надлежащую заботу о богатствах и процветании церкви. Иосиф Волоцкий был идеологом воинствующей церкви, шедшей на союз с самодержавной властью, поддерживавшей ее при условии сохранения и укрепления своих позиций в государстве2.

Тогда же, в начале XVI в., оформилась тесно связанная с версией о происхождении московских великих князей от римских императоров идея о Москве как «третьем Риме». Эту идею сформулировал игумен псковского Елеазарова монастыря Филофей в своих посланиях великому князю Василию III. Согласно его взглядам, прежде существовало два мировых христианских центра: сначала древний Рим, который пал ввиду отхода от «истинного христианства», затем Византия. Но византийские правители тоже изменили христианству, пойдя в 1439 г. на унию с католической церковью. Следствием этого было падение Византии, завоеванной турками в 1453 г. Москва же не признала Флорентийской унии 1439 г. и теперь является мировым центром христианства. Так как только православное христианство является «истинным», а все другие веры ложны и «богопротивны», то Москва, рассуждал Филофей, «избрана богом» и является единственным законным наследником древнего Рима; «четвертому

 

1 См.: Лурье Я. С. Иосиф Волоцкий как публицист и общественный деятель,—Послания Иосифа Волоцкого. М. —Л., 1959, с. 19—97.

2 См.: Лурье Я. С. Идеологическая борьба в русской публицистике конца XV —начала XVI в. М. — Л., 1960.

 

же Риму не бывать», так как могут быть только три мировых царства, после чего наступит «конец света».

Тезис о «Москве —третьем Риме» был призван служить не только обоснованию мирового значения Русского государства, но и прежде всего обоснованию исключительного значения церкви. В нем ярко воплотились враждебное отношение ко всему иноземному, проповедь религиозной нетерпимости, стремление к безусловной незыблемости существующих порядков, освящаемых тезисом о «богоизбранном» царстве, принципиальное неприятие чего-либо в идеологии и общественной жизни. Этот тезис был одним из наиболее законченных проявлений церковного консерватизма и реакционности.

Поддерживая союз с «иосифлянами», великий князь некоторое время не порывал отношений и с «нестяжателями». Среди них видное место занял Вассиан Патрикеев, представитель княжеско-боярской знати, который за сопротивление государственной централизации был в 1499 г. по приказу Ивана III вместе с отцом насильно пострижен в монахи и отправлен в Кирилло-Белозерский монастырь. Но в 1508 г. он был возвращен из ссылки Василием III, пытавшимся создать некоторый противовес официальной церкви. Вассиан Патрикеев в своих сочинениях продолжал развивать идеи Нила Сорского, подвергая критике современное ему монашество.

Главным несоответствием церковной практики принципам христианства являлось, по мнению Вассиана, стяжательство монастырей. При этом он указывал на тяжелое положение монастырских крестьян под властью монахов. Но рассуждения о крестьянах были для него лишь средством в полемике с «иосифлянами», которых он упрекал в нарушении моральных принципов христианства. Более того, Вассиан не протестовал против церковного землевладения в целом, но лишь считал, что монастыри не должны использовать земли для собственного обогащения. Вместе с тем, полемизируя с «иосифлянами», он высказал ряд критических мыслей в отношении ортодоксального понимания некоторых богословских догм. Вассиан не был согласен с политикой жестоких репрессий по отношению к еретикам 1.

 

1 См.: Казакова И. А. Вассиан Патрикеев и его сочинения, М.

Л., I960»

 

Примерно к 1511—1512 гг. относится поворот великог княжеской власти навстречу требованиям церкви. Это нашло выражение в некотором изменении политики в области церковного землевладения. Церковь стала получать большие иммунитетные привилегии, становясь «государством в государстве» и сохраняя независимость своих владений от государственной власти1. Взамен великокняжеская власть хотела получить от церкви полную поддержку в своих делах. Однако сочувствовавший «нестяжателям» митрополит Варлаам (с 1511 г.) сопротивлялся великому князю.

Позиции «нестяжателей» усилились, когда в 1518 г. с Афона прибыл Максим Грек, приглашенный для исправления и перевода богослужебных книг. Широко образованный и талантливый публицист, он сошелся с «нестяжателями» и представителями боярско-княжеских кругов. Рационалистические идеи «нестяжательства» были близки Максиму Греку, недовольному застывшими догмами официальной церкви.

В своих произведениях (числом свыше ста) Максим Грек также решительно обличал монахов, писал о тяжелом положении монастырских крестьян. Хотя, как и Вассиан Патрикеев, он выступал, в сущности, в интересах господствующих групп, его критика стяжательства официальной церкви имела положительное значение в истории русской общественно-политической мысли. Максим Грек доказывал неправомерность попыток «иосифлян» ссылками на греческие тексты писаний «святых отцов» обосновать права церкви на владение землями и селами. Переводя заново Кормчую книгу (собрание церковных законов), Максим Грек вместо обычного в русских кормчих выражения «сёла с крестьянами» поставил «пашни и виноградники». «Богомерзким» пороком называл он ростовщичество, которым занимались монастыри. В этой связи он раскрывал бедственное положение крестьян на церковной земле, беспощадно эксплуатируемых, опутанных долгами. Неприглядная картина русской церкви XVI в. возникает на страницах сочинений Максима Грека: монахи ссорятся, ведут длительные тяжбы из-за сел

 

1 Каштанов С. М. Ограничение феодального иммунитета правительством Русского централизованного государства в первой трети XVI века,— Труды МГИАИ, 1958, вып. 11, с. 284—296.

 

и земель, бражничают, растрачивают церковные богатства в собственное удовольствие.

Максим Грек обращался и к вопросу о государственной власти. Резко осуждая произвол бояр-наместников и беззаконие власти, настаивал на необходимости ее тесного союза с церковью, причем оговаривал, что царь должен править вместе с «мудрыми советниками». Но церковь, по его мнению, не должна быть простым орудием княжеской власти: вот почему он возражал против автокефалии русской церкви, против узурпации великим князем права поставления митрополитов без санкции константинопольского патриарха. Москва, заявлял Грек, не «третий Рим», потому что греческая церковь существует и нисколько не опозорена. Царю Грек вменял в обязанность руководствоваться нормами христианской морали, обуздывать свои страсти, быть хотя и грозным, но справедливым, устанавливать твердые законы, назначать «праведных судей», любить войско, заботиться о крестьянах. Это была довольно отвлеченная программа патриархального государственного устройства. Идеология Максима Грека в целом отражала интересы боярско-княжеских кругов, причем именно той их части, которая признавала необходимость централизации государственной власти при сохранении своего привилегированного положения.

В переписке с Максимом Греком находился боярин Федор Карпов, видный дипломат первой четверти XVI в. Как и Максим Грек, он мечтал об идеале «христианского царя», наделенного мудростью и добродетелями, возмущался пороками церковной жизни. Федор Карпов был пытливым человеком: «Аз ныне изнемогаю умом, в глубину впад сомнения»,— писал он Максиму Греку, сетуя на то, что Библия не дает ответа на возникающие недоуменные вопросы о мироздании. Живой интерес к познанию окружающего мира отличал тех, кто был неудовлетворен официальной церковью.

Деятельность Максима Грека вызвала сильное раздражение «иосифлян», которые всячески старались препятствовать распространению его взглядов и добиться отъезда его из России. Ведущую роль в этой борьбе играл новый митрополит Даниил, преемник Иосифа в Волоцком монастыре. Человек честолюбивый и ловкий, он оказывал немалую помощь Василию III во внутриполитических делах, имея в виду в соответствии с доктриной «иосифлянства» утвердить положение церкви в государстве, а заодно и обеспечить себе влияние на нуждавшегося в поддержке царя.

Даниил обличал и всячески порочил еретиков, требуя от государственной власти выполнения «божьей воли» в борьбе с инакомыслящими. Как и другие «иосифляне», он предостерегал от чрезмерной эксплуатации крестьян, видя в ней источник народных волнений, нарушающих «внутреннее спокойствие». Даниил осуждал разврат, сквернословие и пьянство (впрочем, по его мнению, умеренное употребление вина «в скорбех, в болезнех и от трудов покой в меру и в старости — полезно есть»). Но эти пороки он ставил в один ряд со светскими развлечениями, гневно нападая на духовных лиц, позволяющих себе играть на гуслях и домрах, играть в шахматы, петь «бесовские» песни и т. п. Раздражение воинствующего церковника вызывали светские пиры и празднества, даже вид веселящейся и «наряжающейся» молодежи. В писаниях этого главы церкви сквозят ненависть и страх перед живой, не скованной религиозной догмой жизнью. Однако сам он отнюдь не отказывался от вполне земных удовольствий и слыл чревоугодником. Сохранилось известие, что, готовясь к богослужению, он окуривался серным дымом, чтобы придать своему пышущему здоровьем лицу бледность и изможденность. Между прочим, Даниил помог Василию III уладить щекотливое дело с разводом. С его благословения жена князя Соломония Сабурова, с которой тот прожил 20 с лишним лет, была отправлена в суздальский Покровский монастырь под предлогом ее бесплодия, а сам Василий женился на Елене Глинской.

В феврале 1525 г. стараниями митрополита Даниила Максим Грек был арестован. Его обвинили в ереси, ссылаясь на погрешности при переводе церковных книг, допущенные вследствие недостаточного знания русского языка, а также за высказывания против поставления митрополитов, минуя патриарха. Кроме того, он без всякого основания был заподозрен в сношениях с турецким султаном, которого якобы подбивал на войну с Россией. Максима Грека отлучили от церкви и отправили в Волоцкий монастырь, где он содержался в тяжелых условиях.

Через шесть лет, в 1531 г., Максим был вновь вызван на суд, и на этот раз вместе с Вассианом Патрикеевым: митрополит Даниил добивал своих противников. Теперь Максима обвиняли в том, что, находясь в монастыре, он не только не покаялся, но еще и говорил о своей невиновности. Далее ему снова приписывали ересь на основании неточных выражений и даже описок в переводах. Нашлись и какие-то «свидетели», которые лживо уличали Максима в совершенно нелепых высказываниях. Применяя грубый произвол и подтасовку фактов, воинствующие церковники злобно преследовали одного из образованнейших людей того времени, человека большого ума и яркого таланта. Сломленный Максим попытался смягчить свою участь частичным признанием «вины». Но и это не помогло: он был приговорен к пожизненному заключению в тверском Отрочь монастыре. Только при Иване IV Максиму Греку вернули свободу1.

Примерно такого же характера обвинения были предъявлены и Вассиану Патрикееву. Осуждению подверглись его работа по составлению новой Кормчей, а также высказывания против церковных правил и почитания некоторых «святых». Подобно Максиму Греку, Вассиан оказался в заключении в Волоцком монастыре. Так церковь расправилась к 30-м годам XVI в. со своими наиболее опасными противниками.

Пытаясь убить всякое стремление к свободомыслию, церковь преследовала малейшие отступления от буквы священного писания, с нетерпимостью относилась к любой критике, направленной против нее. Воинствующие церковники проповедовали отказ от рационального знания и даже похвалялись своим невежеством. Тот самый Филофей, который разрабатывал тезис о «Москве — третьем Риме», писал, что он «человек сельский и невежа в премудрости, не в Афинах родился, ни у мудрых философов не учился, ни с мудрыми философами в беседе не бывал. Учился есмь книгам благодатного закона, чим бо моя грешная душа спасти и избавитися вечного мучения»2. Не случайно в XVI в. старались даже не читать проповедей в церквах, чтобы избежать возможных оговорок и неточностей, а в одной из летописей того времени были прямо осуждены диспуты по религиозным вопро

 

1 См.: Будовниц И. У. Русская публицистика XVI века. М.—Л., 1947, с. 136—166.

2 Малинин В. Старец Елеазарова монастыря Филофей и его послания. Спб., 1901. Прилож., с. 33.

 

сам, как подрывающие веру. Все это тяжело сказалось на судьбах русской культуры в XVI в.

Между тем взаимоотношения церкви с великокняжеской властью продолжали оставаться сложными. Осуществленные в годы правления Елены Глинской (1533— 1538) многие важные мероприятия, направленные к укреплению централизованного государства, коснулись и церкви. Во время интенсивного возведения городских укреплений в Москве и Новгороде духовенство — в нарушение прежних традиций — было наряду с другими слоями населения обложено сбором на постройку. Позже с новгородского архиепископа и его монастырей взяли большую сумму денег на выкуп русских людей из татарского плена. Затем власти отписали все пожни, принадлежавшие городским церквам и подгородным монастырям Новгорода, и заставили арендовать их у государства. Все эти меры были попыткой светских властей привлечь средства церкви и ограничить ее богатства.

Во время острой борьбы за власть между различными группировками светских феодалов в конце 30 — начале 40-х годов XVI в., после смерти Василия III, церковь лавировала, выбирая наиболее выгодную позицию. Митрополит Даниил стал было на сторону бояр Вельских, но когда к власти пришли их противники Шуйские, он был возвращен (в 1539 г.) в Волоцкий монастырь, а митрополичью кафедру занял ставленник князя Ивана

Шуйского игумен Троице-Сергиева монастыря Иоасаф.

 

* * *

История русской церкви в конце XV — первой половине XVI в. показывает, что она, как и прежде, руководствовалась практическими интересами и побуждениями, направленными к увеличению своих богатств и усилению своего влияния. Именно этим определялось отношение церкви к централизации Русского государства. Сложность внутриполитической обстановки, потребность в союзнике для борьбы с феодальной знатью в конечном счете вынудили великокняжескую власть пойти на уступки воинствующим церковникам, однако при сохранении своего главенствующего положения. В свою очередь, и церковь нуждалась в поддержке со стороны государственной власти, и это обусловило союз между ними. Всеми средствами, вплоть до прямого насилия, церковь охраняла и укрепляла развивавшийся феодально-крепостнический строй.

 

Стоглавый собор.

Одна из попыток урегулировать взаимоотношения между государством и церковью в середине XVI в. была сделана на Стоглавом соборе, на котором воинствующим церковникам — «иосифлянам» удалось отстоять свои огромные земельные богатства от секуляризационных устремлений царя Ивана IV. В дальнейшем, в ходе церковных соборов 50-х годов, разногласия ослабели, поскольку церковь и государство рука об руку выступали против общих классовых противников. Стоглавый собор был подготовлен событиями в истории церкви, имевшими место в предшествующее ему десятилетие.

В 1542 г. московским митрополитом стал Макарий, бывший архиепископ новгородский, связанный с князьями Шуйскими. Почитатель и ревностный сторонник Иосифа Волоцкого, Макарий был не столько богословом, сколько политиком и церковным организатором. Правда, и в бытность свою новгородским архиепископом, и в качестве московского митрополита Макарию приходилось выступать с проповедями и составлять поучения. Однако как церковный писатель он значительно уступал своим видным современникам — Максиму Греку, Зиновию Отенскому, Ермолаю-Еразму.

В дореволюционной литературе, особенно клерикальной, личность и деятельность Макария сильно идеализировались. Ему приписывались благотворное нравственное влияние на Ивана IV, инициатива венчания Ивана на царство, побуждение молодого царя к завоеванию Казани, распространение на Руси культуры и просвещения. В действительности же участие Макария в «мирских делах» не было определяющим: он подвизался прежде всего как церковный деятель. Его инициатива явственно ощущалась во всех важнейших мероприятиях, направленных на укрепление церкви. Государственную же власть он поддерживал до тех пор, пока она не посягала на церковные прерогативы и привилегии.

Макарий занял митрополичью кафедру в трудное время. Его предшественник, митрополит Иоасаф, был с «великим бесчестьем» согнан боярами: митрополичий дом подвергся настоящей осаде, в него бросали камни. Бежавший митрополит не мог найти убежища ни на Троицком подворье, ни даже в великокняжеском дворце. Его едва не убили. За три года до этого бояре свергли митрополита Даниила. Теперь оба предшественника Макария находились в ссылке.

Избрание Макария митрополитом было устроено Шуйскими, которые хотели иметь на митрополичьей кафедре своего человека, архиепископа Новгорода — города, издавна к ним расположенного. Однако Макарий не оправдал их надежд. В центре своего внимания он поставил отнюдь не боярские, а церковные интересы, сознавая, что для укрепления позиций русской церкви необходимо укрепить государственную власть, расшатанную во время боярского правления. Но эта программа таила в себе глубокое противоречие: усиливающаяся государственная власть со временем должна была попытаться (и действительно попыталась) подчинить себе церковь, чему последняя всячески противилась, особенно во время опричнины.

Макарий был далек от крайностей своих предшественников по митрополичьей кафедре. Но было бы неправильно представлять его «кротким и милостивым», вовсе отдаленным от мирских дел. Фигура митрополита отчетливо видна среди самых различных политических событий. Гибкий политик, он не жалел сил, чтобы сгладить противоречия внутри господствующего класса, а по отношению к еретикам он был беспощаден.

В Новгороде Макарий впервые столкнулся с секуляризационными попытками центральной власти, когда была проведена частичная секуляризация монастырских земель. Это, однако, нисколько не помешало ему в 1537 г. решительно выступить против «государева мятежника» — удельного князя Андрея Старицкого, приняв сторону великокняжеской власти.

Здесь же в Новгороде Макарий приступил к составлению «Великих Четий-Миней» («месячных чтений» — от греческого «мине» — месяц) — своеобразной богословско-церковной энциклопедии, в которой он намеревался собрать и переписать, по его словам, «все святые книги, которые в русской земле обретаются».

«Великие Четьи-Минеи» составлялись более 20 лет. Первый список был передан Макарием в 1541 г. в новгородский Софийский собор, второй — в 1552 г. в московский Успенский собор, третий был им вручен Ивану IV в 1554 г. Это собрание включает в себя 13 528 листов большого формата, переписанных от руки, и состоит из 12 огромных фолиантов в кожаных переплетах.

В «Великие Четьи-Минеи» вошли некоторые книги священного писания с толкованиями, все апостольские послания и деяния, прологи, патерики, переводные и оригинальные русские жития, сочинения Иоанна Златоуста, Василия Великого, Григория Богослова, Иоанна Дамаскина и других «отцов церкви», сочинения русских церковных писателей — послания Феодосия Печерского, «Слова» Кирилла Туровского, «Просветитель» и «Устав» Иосифа Волоцкого и т. д. Сюда же вошли популярные на Руси сборники духовного содержания — «Пчела» и «Златая цепь», а также «Иудейская война» Иосифа Флавия, путевые записки палестинских паломников и, наконец, Кормчая книга и многочисленные церковные акты.

Вокруг Макария группировались церковные писатели откровенно «иосифлянского» направления или сочувствующие «иосифлянам» — как из высшей церковной иерархии, так и из рядового духовенства. Сын боярский Василий Тучков сочинил по поручению Макария особую редакцию Жития Михаила Клопского, известного сторонника Москвы. В его житии подчеркивалась выдающаяся роль русской церкви среди других православных церквей: хотя она и выступила в истории в «единонадесятый час» (то есть после других восточных церквей), но преуспела «усердием делателей от первого часа», о чем свидетельствует большое число появившихся в ней святых. Не случайно Макарий обратил особое внимание на включение в «Великие Четьи-Минеи» русских житий.

Составление «Великих Четий-Миней» было предпринято для обобщения русской духовной литературы, централизации культа русских святых — вообще для укрепления церковной идеологии. В соответствии с этим подбирались и материалы.

В 1547 г. в Успенском соборе венчался на царство шестнадцатилетний Иван IV. Митрополит Макарий в торжественной обстановке возложил на молодого царя венец, золотую цепь и бармы Мономаха. При этом он говорил об Иване IV как о «богом возлюбленном и богом избранном», «богом венчанном» царе.

Чин венчания на царство, составленный митрополитом, был проникнут «иосифлянским» духом. Макарий включил в него целые куски из сочинений Иосифа Волоцкого, доктрина которого получила официальное признание. Макарий вознес молитву о даровании царю «ужаса для строптивых», «милости для послушных» и любви к церкви. Макарий предостерегал Ивана IV от советов «льстецов» и «клеветников»: собственная мудрость — вот чем должен руководствоваться царь в государственных делах.

Роль Макария в венчании Ивана IV на царство несомненна. Но при этом надо иметь в виду, что, отвращая царя от Глинских, пытавшихся использовать акт венчания в своекорыстных интересах, Макарий хотел в то же время упрочить свое собственное влияние на него, а вместе с тем и усилить влияние церкви в политической жизни страны.

Не случайно среди святых, канонизированных церковным собором в том же 1547 г., на первом месте значился московский митрополит Иона, с именем которого связывалось установление фактической независимости русской церкви от константинопольских патриархов. Так, одновременно с укреплением самодержавной власти и признанием ее авторитета на международной арене укреплялся и авторитет московских митрополитов и русской церкви в целом. С венчанием Ивана IV на царство идея «Москвы— третьего Рима» получила реальное воплощение.

Участие церкви в создании идеологии самодержавной власти не ограничилось в середине XVI в. составленным Макарием чином венчания на царство. Прославлением сотрудничества между государственной властью и церковью проникнуты обширный летописный свод (позже названный Никоновской летописью) и «Степенная книга», вышедшие также из макарьевского окружения. Родословная Ивана IV выводится в Никоновской летописи от римских и византийских императоров: он в ней оказывается потомком Августа. Вся история возвышения Москвы, превращения ее в могучую державу трактуется в летописи как история возвеличения и расцвета находящейся под божественным покровительством династии Рюриковичей, достойным продолжателем которой является царь Иван Васильевич. Идее союза царской власти и церкви подчинена даже сама структура «Степенной книги», составленной по поручению Макария царским духовником Андреем. Изложение здесь ведется по «степеням» (ступеням), то есть по великим княжениям, причем каждой ступени соответствуют жившие тогда митрополиты. Их жизнь и дела также описываются и прославляются в назидание потомству.

Церковные соборы 1547 и 1549 гг. способствовали централизации культа и церковного управления. Канонизации новых святых был придан массовый характер. За какие-нибудь два-три года к прежним 22 святым было присоединено 39 новых. До конца же XVI в. были канонизированы еще 25 святых, и среди них Иосиф Волоцкий..

Прославляя новых «святых-чудотворцев», русская церковь в наглядной форме демонстрировала свое особое место, подтверждавшее идею о Руси как единственной наследнице Рима и Византии. Один из литературных сотрудников митрополита Макария, псковский священник Василий, говоря в Житии Саввы Крыпецкого о соборах 1547 и 1549 гг., вновь считал нужным обратиться к наследию уже известного нам Филофея. По его мнению, Русская земля и русская церковь сияют православием, «якоже вторый великий Рим и царствующий град; тамо бо вера православная испроказися Махметовою прелестию от безбожных турок, зде же в Рустей земли паче просия святых отец наших учением»

Но дело не ограничивалось чисто количественным ростом святых и поднятием авторитета русской церкви на международной арене. С объединением русских земель вокруг Москвы в единое государство пришла очередь и для централизации культа. Местные святые стали переводиться в ранг общецерковных, стал складываться общерусский пантеон святых. При этом явное предпочтение отдавалось святым из епископов, монахов и юродивых, а не из удельных князей. Правда, в 1549 г. были канонизированы некоторые муромские князья и Михаил Яро-

 

1 Ключевский В. О. Древнерусские жития святых как исторический источник. М., 1871, с, 228,

 

славич тверской, убитый в Орде. Но это диктовалось восточной политикой, направленной на завоевание Казани. Через Муром шли русские войска, а Михаил Ярославич прославлялся как «мученик», принявший смерть от «безбожных татар».

В связи с канонизацией велась большая литературная работа по написанию житий, служб и похвальных слов новым чудотворцам, начатая еще при составлении макарьевских «Великих Четий-Миней». Унифицировался стиль житий, приобретая вычурный, официальный характер. Из житий изгонялись политические тенденции, чуждые московским взглядам. Вслед за собором 1547 г. Макарий поручил написать похвальные слова в честь московского митрополита Ионы и Александра Невского, в которых они прославлялись как общерусские деятели.

На отбор святых для канонизации оказали определенное влияние «иосифлянские» взгляды большинства церковников, присутствовавших на соборах 1547 и 1549 гг., а также личные вкусы митрополита Макария. На первом месте среди новых святых оказался московский митрополит Иона, отстаивавший независимость русской церкви от константинопольского патриарха: он был назван «великим чудотворцем». Так же именовались Пафнутий Боровский и Макарий Калязинский, особо почитаемые «иосифлянами». Остальные святые, канонизированные на соборах 1547 и 1549 гг., назывались просто «новыми чудотворцами».

Соборы 1547 и 1549 гг. знаменовали усиление централизации в церковном управлении. Если прежде канонизация какого-нибудь святого производилась местным епископом, то теперь она могла совершаться лишь по решению митрополита и собора. Были унифицированы правила проведения канонизации, действовавшие и прежде, но не санкционированные центральной церковной властью. На местах производились опросы местных жителей о «чудесах», якобы совершенных кандидатом в чудотворцы.

Массовая фабрикация святых вызывала недовольство в народной среде. Возникали сомнения в святости тех или иных епископов и игуменов, которые сохранились в памяти народной как захватчики крестьянской земли, угнетавшие население поборами, известные своими разгульными пирами. Канонизация нового святого обычно влекла за собой расширение владений того монастыря, где он был погребен.

В ряде случаев население, особенно крестьяне, не признавало за прославляемыми церковью «чудотворцами» способность творить чудеса, видело в них обыкновенных людей. Более того, в Житии Макария Калязинского, канонизированного в 1547 г., рассказывается о крестьянине Никифоре, хулившем не только людей (надо думать, монахов и других церковников), но и самого бога: «Не лепа глаголаше не точию на человеки, но и на самого бога». В Житии Григория и Касьяна Авнежских также приводится случай богохульства: «Стефан некто именем, сын Иванов, бе же художеством ковач..., в него же всельшуся духу нечистому, и не токмо хулу на человеки глаголяше, но и на самого бога и на святых его, яко же есть обычай беснующимся творити» 1.

Недовольных и сомневающихся церковники жестоко наказывали, посылали «на смирение» в монастыри, объявляли их одержимыми. Жития XVI в. тенденциозно рисуют устрашающий образ еретика из крестьян, подвластного «бесовским страстям», внушающего ужас окружающим.

Церковные соборы 1547 и 1549 гг. не могли, конечно, устранить все местные особенности культа. Почитание местных святых, как свидетельствуют Жития Прокопия Устюжского и Нифонта Новгородского, продолжалось и после этих соборов.

В 50-х годах XVI в. правительство Ивана IV провело судебную, финансовую и военную реформы, призванные способствовать централизации Русского государства, укреплению государственного аппарата. Целям проникновения государственной власти в церковные дела должна была служить реформа церкви. Царь хотел получить санкцию церкви на государственные преобразования и в то же время принять меры к подчинению церкви и ограничению ее привилегий и земель, необходимых для обеспечения энергично создававшегося дворянского войска.

Общерусская церковная реформа была проведена на Стоглавом соборе, названном так по сборнику его постановлений, состоящему из ста глав («Стоглав»). Собор

 

1 Корецкий В. И. Борьба крестьян с монастырями в России XVI — нач. XVII в —Вопросы истории религии и атеизма. М., 1958, т. 6, с. 190.

 

открылся 23 февраля 1551 г. в царских палатах в торжественной обстановке. На нем присутствовали помимо митрополита, архиепископов, епископов, игуменов и архимандритов сам царь, князья, бояре и думные дьяки.

Стоглавый собор прежде всего заслушал две речи царя, в которых он обвинял бояр в «самовластии» и своеволиях в дни его малолетства, предлагал обсудить меры для искоренения непорядков в церковных и мирских делах, вспоминал о соборах 1547 и 1549 гг., рекомендовал рассмотреть и утвердить Судебник 1550 г. и примерную уставную грамоту.

3 дальнейшем работа собора протекала следующим образом: царь задавал вопросы, заранее составленные его приближенными, собор, возглавляемый митрополитом Макарием, давал на них ответы. Вопросы Ивана IV относились и к чисто церковной области: царь хорошо разбирался в тонкостях церковной догматики и обрядности и, судя по его посланиям, был начитан в церковной истории.

Собору предстояло заняться самыми различными сторонами церковной жизни — обсудить меры по укреплению дисциплины среди духовенства, унификацию обрядов, моральное состояние служителей церкви и т. д..Ряд вопросов, поставленных царем, затрагивал вполне мирские дела, а главный из них — об устройстве служилых людей — упирался в проблему церковного землевладения и привилегий церкви.

Председательствующий на соборе митрополит Макарий опирался на подавляющее «иосифлянское» большинство, представленное прежде всего высшими церковными иерархами, которым принадлежал решающий голос. Только епископ рязанский Кассиан выражал «нестяжательскую» оппозицию. Получилось так, что собор энергично готовили «нестяжатели» — Сильвестр, Артемий, Кассиан и другие, влияние которых сказалось весьма ощутимо на задаваемых царем вопросах, а проведен он был под «иосифлянским» флагом, что доказывали принятые собором постановления.

Следует отметить, что одновременно со Стоглавым собором на Западе заседал Тридентский собор с аналогичными задачами (применительно, конечно, к католической церкви). Сохранилась грамота папы Пия IV, свидетельствующая о намерении папы просить Ивана IV прислать своих послов на возобновившиеся в 1561 г. соборные заседания. В 1565 г. папа послал или только собирался послать Ивану IV деяния Тридентского собора. Однако независимо от того, были ли посланы эти документы в Москву или остались в ватиканском архиве, можно сказать, что никакого практического значения попытки Пия IV не имели.

На первый план в работе Стоглавого собора были выдвинуты вопросы внутрицерковного порядка, и прежде всего связанные с жизнью и бытом низшего духовенства, с отправлением им церковной службы. Иван IV, не жалея красок, рисовал неприглядную картину невежества, порочности и грубости русского духовенства, которое недостойным своим поведением отнюдь не служило примером для прихожан. По словам царя, «попы и церковные причетники в церкви всегда пьяны и без страха стоят и бранятся, и всякие речи неподобные всегда исходят из уст их, и миряне, зря на их бесчиние, гибнут, такоже творят» 1. Вопиющие пороки духовенства, небрежное выполнение церковных обрядов, к тому же лишенных какого-либо единообразия,— все это вызывало в народе отрицательное отношение к служителям церкви, порождало вольномыслие.

Чтобы пресечь эти опасные для церкви явления, рекомендовалось усилить контроль над низшим духовенством. С этой целью создавался особый институт протопопов, назначаемых «по царскому велению и благословению святительскому», а также поповских старост и десятских священников. Все они обязаны были неустанно надзирать за тем, чтобы рядовые священники и дьяконы исправно отправляли богослужение, в церквах «стояли бы со страхом и трепетом», читали там евангелия, Златоуста, жития святых, прологи и «прочие святые душеполезные книги», служили молебны о царском здравии, а не «бранилися и не сквернословили бы, и пияными бы в церковь и во святый алтарь не входили, и до кровопролития не билися бы»2.

Священники и дьяконы должны были беспрекословно подчиняться протопопам, в противном случае им грозило отлучение. Хотя и предписывалось назначать протопопов

 

1 Стоглав. Спб., 1863, с. 51.

2 Там же, с. 60—61, 98—99.

 

«искусных, добрых и житием непорочных», но церковные власти не особенно надеялись, что это будет исполнимо на практике. Поэтому священникам, в свою очередь, вменялось доносить епископам о неблаговидных поступках протопопов.

Собор вводил некий род духовной цензуры. Протопопы, поповские старосты и десятские священники должны были наблюдать за перепиской книг, в которые писцами иногда вносилась отсебятина, подчас, по мнению церковных властей, еретическая. Только после просмотра переписанные книги могли быть использованы в церковном богослужении. Наблюдение протопопов установлено было и над иконописью. Собор предлагал писать иконы по старинным образцам, «како греческие иконописцы писали и как писал Ондрей Рублев и прочие пресловущие иконописцы... а от своего замышления ничтоже предтворяти». Сам Макарий, увлекавшийся иконописью и почитавший себя знатоком в этом деле, не поскупился на наставления: «Подобает бо быти живописцу,— читаем в «Стоглаве»,— смирну и кротку, благоговейну, не празднословцу, ни смехотворцу, ни сварливу, ни завистливу, ни пияницы, ни убийцы (то есть драчуну.— В. К.), но же всего хранити чистоту душевную и телесную со всяким опасением». Только таких «живописцев» царь будет жаловать, а «святители» — беречь и почитать «паче простых человек». Все же прочие, пожелавшие писать «самосмышлением», обречены «в этом веке» на отлучение, а в будущем — на вечные муки. Епископы же обязаны их «в запрещение полагати и от дела иконного отнюдь отлучати и касатися того не велети» 1. Эта жесткая мелочная регламентация, установление незыблемых образцов религиозной живописи, особенно византийских, столь чуждых русскому искусству, отрицательно сказались на его развитии в XVI в. Обучение в частных школах отдавалось под опеку протопопов и старост-священников, которые должны были находить грамотных священников и обязывать их учить детей грамоте, письму и церковному пению.

Собор унифицировал церковные обряды. Он официально узаконил под страхом анафемы двуперстное сложение при совершении крестного знамения и «сугубую аллилуйю». Между прочим, на эти решения позднее ссы

 

1 Стоглав, с. 128.

 

лались старообрядцы в оправдание своей приверженности старине.

Продажа церковных должностей, взяточничество, ложные доносы, вымогательства стали столь распространенными в церковных кругах, что Стоглавый собор вынужден был принять ряд постановлений, несколько ограничивавших произвол как высших иерархов по отношению к рядовому духовенству, так и последнего по отношению к мирянам.

Осуждению собора подверглась симония. Епископам предлагалось поставлять архимандритов и игуменов «ни по старости, ни по любви, ни по мзде» (за исключением установленных сборов), «такоже и в попы и во дияконы ставити безо мзды, даже и до самого ключаря и прочих причетников». Пошлина с церквей отныне должна была собираться не десятниками, злоупотреблявшими своим положением, а земскими старостами и десятскими священниками, назначаемыми в сельских местностях.

Не случайно в Стоглав была включена грамота митрополита Макария от 26 июня 1551 г. по челобитью новгородских священников о несправедливых поборах архиепископа Феодосия. Церковь была явно обеспокоена ростом недовольства среди низшего духовенства. Новгородские священники жаловались на своего владыку, и, как показали последующие события, какая-то их часть порывала с церковью, примыкая к еретикам из народа, последователям Феодосия Косого.

Стоглавый собор пытался принять в расчет и настроения простых верующих, обираемых священниками. Так, например, устанавливалась твердая пошлина за совершение обряда бракосочетания («венечное»).

Перечисленные мероприятия и частичные уступки не могли, однако, сколько-нибудь разрядить напряженную обстановку в стране и в самой церкви. Предусмотренная Стоглавым собором реформа и- не ставила своей задачей глубокое преобразование церковного устройства, а лишь стремилась укрепить его путем устранения наиболее вопиющих злоупотреблений.

Своими постановлениями Стоглавый собор пытался наложить печать церковности на всю народную жизнь. Под страхом царского и церковного наказания запрещалось читать так называемые «отреченные» и еретические книги, то есть книги, составлявшие тогда почти всю светскую литературу: «Аристотелевы врата», содержавшие сведения по медицине и астрологии, «Шестокрыл».— астрономические таблицы Иммануила бен-Якова и др. Церкви предписывалось вмешиваться в повседневный быт людей— отвращать от брадобрития, от шахмат, от игры на музыкальных инструментах и т. д., преследовать скоморохов, этих носителей чуждой церковности народной культуры.

Одно из постановлений собора было направлено против «лживых пророков» — «мужиков и жонок и девОк и старых баб», которые «наги и босы и волосы отрастив и распустя трясутся и убиваются», призывая крестьян «в среду и в пятницу ручного дела не делать и женам не прясти и платья не мыти». Дело в том, что такая проповедь против «ручного дела» наносила ущерб землевладельцам, в том числе и церковным, переводившим крестьян на барщину. Поэтому собор ее и осуждал.

Запрещалось общение с иностранцами, которые во времена Грозного стали все чаще приезжать в Россию. Русские люди, говорилось в Стоглаве, «разных стран беззаконии осквернихомся, обычая злая от них приимше, и сего ради казнит нас бог за таковыя преступления». Такая консервативная позиция церкви могла способствовать лишь культурному застою.

С особой силой Иван IV в своих вопросах собору обрушивался на монашество. В монахи постригались, по его словам, «покоя ради телесного, чтобы всегда бражничать»; среди них царит «упивание безмерное», разврат, «содомский грех»; у игуменов и архимандритов «по келиям инде жонкй и девки небрежно приходят, а робята молодые по всем келиим живут невозбранно»; монахи обитают в одних монастырях с монахинями со всеми вытекающими отсюда для «ангельского чина» соблазнами; «отцы-пустынники» ходят с иконами, якобы собирая деньги на постройку монастыря, а- на самом деле затем, чтобы их пропить.

Царь отмечал, что монахи раздают деньги в рост под высокие проценты, что крестьяне бегут из их вотчин и монастырские села пустеют, бесчинства монашествующей братии вызывают удивление и порицание в народе, а также у иноземцев, чем подрывается престиж Русского государства.

В ответ на эти обличения Стоглавый собор принял ряд решений, направленных на укрепление дисциплины и усиление аскетического начала среди монашества. Предусматривалась выборность архимандритов и игуменов самой «братией» с последующим утверждением царем и епископами. Архимандриты и игумены должны были заботиться о «монастырском строении», не брать «посулов» и не злоупотреблять властью. Совместное проживание монахов и монахинь в одних монастырях не допускалось. Пить монахам разрешалось «житные и медвяные квасы» и «фрязские вина», если где раздобудут, притом в меру, «во славу божию, а не в пианство».

Но эти решения, как, впрочем, и подавляющее большинство других соборных постановлений, остались пустой декларацией. Англичанин Ричард Ченслер, посетивший Россию после Стоглавого собора, так характеризовал русских монахов: «Что касается разврата и пьянства, то нет в мире подобного, да и по вымогательствам это самые отвратительные люди под солнцем» 1.

Царь не случайно обратил особое внимание на обличение монашества. Испытывая острую нужду в деньгах и землях для создания дворянского Войска, Иван IV покушался на церковные доходы и владения, составлявшие весьма значительную часть земель тогдашней России. Воинствующие церковники, разумеется, упорно сопротивлялись.

Борьба эта вспыхнула еще накануне Стоглавого собора. В 1550 г. появился «Ответ» митрополита Макария, в котором говорилось о принципиальной допустимости для церкви владеть недвижимым имуществом. Макарий приводил многочисленные исторические примеры — от поддельной грамоты императора Константина папе Сильвестру («Константинов дар») до подложного ярлыка хана Узбека митрополиту Петру, подчеркнув при этом, что даже «неверные» и «нечестивые» цари не отнимали у церкви ее владений.

Поднимая на Стоглавом соборе вопрос о монастырском землевладении, Иван Грозный указывал на огромные монастырские вотчины, которые все разрастались и кое-где начинали запустевать, на тарханные и несудимые льготы, многочисленные земельные тяжбы монахов и во

 

1 Английские путешественники в Московском государстве в XVI веке. М.— Л., 1938, с. 65—66.

 

прошал: «Где те прибыли и кто тем корыстуется?» и «Достоит ли то?»

Собор счел нужным отметить, что «достоит». Соборные отцы повторили аргументы Макария о том, что «никто же их (монастырские земли.— В. К.) /не/ может от церкви божии восхитить или отъяти, или придати, или отдати». Подложная грамота Константина была включена в Стоглав. Сюда же был включен и фальсифицированный церковниками Устав великого князя Владимира, на который также ссылался в своем «Ответе» царю Макарий. Посягавшим на монастырское землевладение, будь они из церковной среды или «цари и вельможи», грозило «страшное запрещение», отлучение от церкви. Они назывались «хищниками» и «разбойниками».

Секуляризационные попытки Грозного провалились. Не помогла и посылка решений Стоглава на просмотр бывшему митрополиту Иоасафу, близкому к «нестяжателям», доживавшему теперь свои дни в Троице-Сергиевом монастыре.

Все же на соборе был достигнут известный компромисс. Сохраняя свои основные позиции, церковь пошла на некоторые уступки: рост церковных земель несколько ограничивался, положения царского Судебника распространялись и на «святительский» суд, отнимались денежные пожалования («руга») из царской казны монастырям, имевшим значительные земельные владения. Монастыри получили право приобретать новые земли лишь с «доклада» Ивану IV; те же земли, которые отошли к церкви во время боярского правления, отписывались на царя. В основе этого компромисса лежала обоюдная боязнь антифеодального движения, против которого государство и церковь стремились объединять свои силы.

В мае 1551 г. царь удалил с епископских кафедр наиболее ярых защитников монастырского землевладения из числа «иосифлян» — новгородского архиепископа Феодосия и епископа суздальского Трифона. Но и «нестяжателям» пришлось несладко. «Иосифляне» затаили злобу, Ища только повода, чтобы расправиться с ними. Старец Артемий вскоре после Стоглавого собора писал, что «все ныне враждуют против меня». Борьба между «иосифлянами» и «нестяжателями» поутихла только на время. Вскоре она вспыхнула снова, осложненная новой ересью.

В середине XVI в. по стране прокатилась волна антифеодальных городских восстаний. Среди восставших имели место и антицерковные настроения. Князь Юрий Васильевич Глинский, ненавистный временщик, пытался спрятаться в митрополичьем Успенском соборе, но был извлечен оттуда восставшими и убит на площади. По другой версии, с ним расправились даже в самой церкви. Жители Коломны забросали камнями своего владыку.

Неспокойно было и в деревне. Крестьяне вели активную борьбу с монастырями. В XVI в. вместо 100 прежних насчитывалось уже 200 монастырей. Едва возникнув, монастыри начинали расширять свои владения, покупать и вымогать под видом вкладов земельные участки, требовали государственных пожалований, а то и прямо захватывали окрестные волостные земли. Неудивительно, что между монастырями и крестьянами возникали острые конфликты.

Яркий рассказ о разгроме крестьянами монастыря (в Пошехонье, на реке Вотхе) содержит рукописное Житие Адриана Пошехонского. Этот монастырь, основанный им в 1549 г., быстро расширял свои вотчины, что вызывало у крестьян опасения за свои земли. 5 марта 1550 г. крестьяне соседней Белосельской волости, вооружившись и получив подкрепление из других волостей, ворвались в монастырь. Крестьяне отобрали у игумена Адриана 40 руб., а его слова о том, что эти деньги предназначены на сооружение большой новой церкви, встретили репликой: «Мы тебе созиждем (церковь) своей силою часа сего». Просьба Адриана отпустить его «спасать душу» вызвала иронический ответ: «Мы тебе воздадим шлем спасения и пошлем тебя к царю небесному». Угрозу привели в исполнение — Адриана убили. Автор повести, враждебно настроенный к восставшим, сообщает, что крестьяне «не пощадили церкви божии, затвор выломих и царскими дверми внидох во олтарь... учеников преподобного извлецаху»1. Монастырское имущество было захвачено и поделено между крестьянами. Кстати сказать, их поддержал сельский священник по имени Косарь, который благословил нападение своих прихожан на монастырь.

Дело о разгроме Пошехонского монастыря расследо

 

1 Корецкий В. И. Борьба крестьян с монастырями в России XVI — нач. XVII в., с. 185; Будовниц И. У. Монастыри на Руси и борьба с ними крестьян в XIV—XVI вв., с. 302—304,

 

валось в Разбойном приказе. Предводителя восставших Ивана Матренина подвергли пытке и затем повесили. Остальные были брошены в тюрьму, а их имущество конфисковано.

В происходившей классовой борьбе церковь, крупнейший феодальный собственник, естественно, стояла на стороне феодалов. Она призывала господ к умеренности, а народ к смирению, терпению и покаянию. В XVI в. широкое распространение получили иконы, изображающие «Чудо Михаила Архистратига в Хонех»: грозный небесный воевода расправляется с земными жителями, осмелившимися выступить против церкви. Так церковники внушали крестьянам мысль о «греховности» их борьбы.

Однако борьба продолжалась, и в ходе ее в сознании крестьян зарождались семена сомнения и даже неверия. Борясь с тем или иным монастырем, крестьяне начинали враждебно относиться к монастырям вообще; прогоняя или убивая монахов, они начинали сомневаться в целесообразности самого института монашества; отрицая чудодейственную силу местного святого, они переставали слепо верить в учение православной церкви о святости.

Эти оппозиционные настроения получили обобщение и развитие в «новом учении» Феодосия Косого, который выступил как идеолог крестьянства и низов посада в их борьбе против усиления феодального гнета и растущего закрепощения.

Беглый холоп одного из московских дворян, Феодосий Косой создал учение, поставившее его в один ряд с выдающимися мыслителями XVI в. В конце 40-х годов он бежал из Москвы на Белоозеро, в центр «заволжских старцев»— «нестяжателей», и, утаив свое холопское происхождение, постригся там в монахи. Затем он обосновался на Новоозере, откуда начал пропагандировать свои взгляды. Феодосий отвергал не только феодальную церковь с ее иерархией, догматами и обрядами, но и всю систему феодальной эксплуатации, господства и подчинения. «В церквах же,— говорил он,— попы учат по книгам и по уставам их человеческая преданий, и повеливают себя послушати, и земских властей боятися и дани даяти им, не подобает же в христианох властем быти и воевати» Обличитель «нового учения», церковный писатель

 

1 Зиновий Отенский. Послание многословное.— Чтения ОИДР 1882, кн. 2, с. 144.

 

XVI в. Зиновий Отенский, упрекал сторонников Феодосия Косого в том, что они не хотят «от господ владомы быти». Выступая с требованием равенства, Косой, чуждый национальной ограниченности, приветствовал вольнолюбивых людей всех народов и стран.

Одновременно Феодосий Косой подверг критике основные догматы православной церкви — учил, что Христос был только человеком, что не следует верить в посмертное воскресение и т. д. Отвергая церковное учение об искупительной жертве Христа, он убеждал угнетенных «разумом и мужеством» добыть свободу здесь, на земле. Косой отрицал святых и чудеса, необходимость поста, поклонения иконам и кресту и призывал к уничтожению монашества и всех монастырей, как «стяжательных», так и «нестяжательных».

Будучи религиозным реформатором, Косой хотел и самую идею бога использовать для обоснования социальных выступлений народных масс, для оправдания «выхода» из «египетского плена» крепостничества. Бог в проповеди Косого говорил крестьянам и холопам: «Аз, господь, бог твой, изведый тя из земли египетской...»Религиозная оболочка, в которой соответственно условиям времени выступали идеи Феодосия, конечно, мешала осознанию народными массами своих классовых интересов. Но вместе с тем его резкая критика церкви, широкое гуманистическое звучание его проповеди, намечающийся рационализм его воззрений способствовали подрыву церковного авторитета в глазах народа. Учение Феодосия Косого свидетельствовало об идейном оформлении крестьянско-плебейских еретических движений.

Более умеренный характер носила ересь Матвея Башкина, служилого сына боярского, организовавшего в конце 40—начале 50-х годов XVI в. московский кружок вольнодумцев. Объективно отражая интересы бюргерства, Башкин критиковал религиозные обряды, подобно Косому отрицал божественную природу Христа, необходимость церкви и иконопочитания. Институт холопства представлялся ему несовместимым с евангельской про

 

1 Корецкий В. И. К вопросу о социальной сущности «нового учения» Феодосия Косого —Вестник Московского университета. Историко-филос, серия, 1956, № 2, с. 120.

 

поведью любви к ближнему: своих холопов он отпустил на волю.

В середине XVI в. еретическим движением были захвачены Москва, Новгород, Псков, Тверь, Заволжье, Подвинье. Еретические взгляды проникли в самые различные слои русского общества — в среду горожан, черносошных крестьян, низшего духовенства, особенно в районах Новгорода и Заволжья. Их разделяли даже отдельные представители дворянства. Церковь, всерьез встревоженная широким размахом ересей, обрушила в союзе с государственной властью жестокие репрессии на еретиков.

Первый церковный собор против еретиков открылся в Кремле, в Грановитой палате, в конце 1553 г. и продолжался в 1554 г. На нем предстояло осудить еретиков и подвести итоги претворения в жизнь постановлений Стоглавого собора, со времени которого истекло около трех лет. В центре внимания соборных отцов в основном находилось дело Матвея Башкина.

Проповедовать свои взгляды Башкин начал, по-видимому, еще в 1551 г., но только летом 1553 г., после весеннего кризиса в верхах, вызванного болезнью царя, был привлечен к следствию. За год до того датский король Христиан послал к Ивану IV типографа Ганса Миссенгейма с Библией и двумя протестантскими книгами, предлагая напечатать их в России. Миссия Миссенгейма, безусловно, заставила церковь и царя задуматься над тем, нет ли в самой России сторонников реформации, на сочувствие которых мог рассчитывать датский король.

Обличителем Матвея Башкина выступил дьяк Иван Бисковатый, ведавший иностранными делами. По его словам, Башкин уже давно «возмущал народ» рассуждениями об иконописании, о том, что нельзя изображать на иконах бесплотные небесные силы, и т. п. Обильный материал для критики давали Висковатому новые росписи кремлевских храмов и царского дворца, сделанные после пожара 1547 г. новгородскими и псковскими мастерами под руководством протопопа Благовещенского собора Сильвестра и с благословения митрополита. На почве иконопочитания Висковатый с Башкиным «брань въздвигл».

Ревнитель чистоты православия вполне уживался в Висковатом с политиком. Указывая на Башкина, он одновременно указывал и на Сильвестра, к которому через своего духовника, благовещенского же попа Симеона, якобы был близок Башкии. Он стремился использовать дело Башкина, чтобы скомпрометировать, а то и свалить Сильвестра. Так борьба с ересью, как это уже неоднократно бывало, переплеталась с борьбой в придворных сферах за власть.

Опасаясь за себя, Сильвестр и Симеон поспешили донести на Матвея Башкина царю. Иван IV приказал посадить Башкина в подклеть на царском дворе и поручил вести следствие «презлым иосифлянам» — Герасиму Ленкову и Филофею Полеву. Матвей Башкин был осужден и в декабре 1553 г. отослан в строгое заключение в Иосифо-Волоколамский монастырь. Его имя было предано церковью проклятию.

Наряду с осуждением Матвея Башкина церковный собор занялся розыском и в отношении Висковатого. Его обвинения задевали руководство русской церкви в целом и даже самого митрополита. Кроме того, борьба с ересями считалась прерогативой церковников, и потерпеть непрошеное вмешательство светского лица митрополит не мог. Макарий недвусмысленно намекнул не в меру ретивому дьяку, что если он не перестанет соваться в церковные дела, то и сам попадет в еретики К Перепуганный дьяк стал каяться, заметать следы, клясться, что он полностью признает символ веры. Не желая обострять отношения с Иваном IV, собор принял покаяние Висковатого и ограничился наложением на него епитимьи.

В процессе расследования, производившегося «иосифлянами» с пристрастием и сопровождавшегося пытками, Башкин назвал выходцев из Литвы — аптекаря Матюшку и Андрюшку Хотеева — как лиц, от которых он почерпнул свое «учение», а также указал на своих единомышленников— братьев Борисовых-Бороздиных и оговорил старца Артемия, бывшего троицкого игумена, жившего теперь в Заволжье. Вызванный на собор, Артемий приехал в Москву, но, узнав, что ему предстоит публично опровергать Башкина, бежал назад в Заволжье. Тогда за ним послали вторично и привезли в столицу уже в оковах. «Иосифлянское» большинство собора ничем не брезговало, чтобы расправиться с «нестяжателем» Артемием, столь досадившим «иосифлянам» накануне и во время

 

1 См.: Зимин А. А. Матвей Башкин — вольнодумец XVI в.— Вопросы истории религии и атеизма. М., 1956, т, 4, с. 238—239,

 

Стоглава. Ему были предъявлены явно сфабрикованные обвинения в еретичестве, и хотя Артемий их упорно отвергал, а свидетелей отводил, его признали виновным и сослали в Соловецкий монастырь с запрещением читать, писать и общаться с кем-либо из монастырской братии. Вместе с Артемием были осуждены и другие «заволжские старцы», привезенные с ним в Москву,— Савва Шах и Порфирий Малый. Из Соловецкого монастыря Артемию удалось бежать в Литву, где он активно поддерживал православие и боролся как против местных сторонников реформации — «литовских братьев», так и против последователей «нового учения» Феодосия Косого.

Вслед за Артемием из Заволжья был доставлен в Москву со своими учениками Вассианом и Игнатием и сам Феодосий Косой, наиболее опасный для церкви идейный противник. В царском архиве хранилось следственное дело о Феодосии Косом. Однако неизвестно, подвергся ли он осуждению церковным собором или успел вместе с учениками бежать в Литву еще до соборного разбирательства. Во всяком случае, для Зиновия Отенского, обличителя ереси Косого, первая версия не вызывала сомнений.

Осуждением Матвея Башкина, Феодосия Косого и Артемия с их единомышленниками соборная деятельность в 50-х годах XVI в. не ограничилась. Помимо 1553— 1555 гг. церковные соборы собирались в 1556—1558 гг. по делам монаха Ионы и попа Оникея, привезенных с Новоозера, Федора Шорина «с товарищи» — жителей Торопца —и других «старцев». Три ящика царского архива были забиты соборными делами. Списки еретиков, осужденных на соборах 50-х годов и разосланных «по монастырям, и в заточенье, и под начало», составили четыре тетради.

Воинствующие церковники во главе с Макарием и царь воспользовались процессами над еретиками для расправы с любыми оппозиционными элементами внутри церкви. Так, были разгромлены «нестяжатели». На соборе 1553—1554 гг. «иосифляне» вспоминали московских еретиков конца XV —начала XVI в., давали читать царю «Просветитель» Иосифа Волоцкого и всячески его превозносили. Когда же Кассиан, епископ рязанский, присутствовавший на соборе, отозвался о «Просветителе» без должного уважения, то через некоторое время ему пришлось оставить свою еиископию и доживать дни в одном из монастырей под присмотром.

Заключению подвергались не только «нестяжатели» и сочувствующие им лица, вроде Кассиана. Накануне введения опричнины Иван Грозный начал расправляться с неугодными ему высшими иерархами-«иосифлянами». Решительная борьба за полное подчинение церкви государству, заполнившая собой вторую половину XVI в. и достигшая наибольшей остроты во время опричнины, была не за горами.

Истребляя ереси, митрополит, да и сам царь, понимал, что нельзя ограничиться лишь их осуждением и голой руганью по их адресу. Для полного торжества церкви необходимо было наряду с карательными мерами постараться опровергнуть еретиков с ортодоксально церковных позиций. Церкви нужна была победа или хотя бы видимость ее в идеологической борьбе. Не случайно поэтому Иван Грозный в 1554 г., в разгар соборной деятельности против ереси, с ведома митрополита обратился к Максиму Греку с посланием, в котором просил его написать полемическое сочинение с опровержением еретических взглядов.

Однако Максим Грек, не без оснований побаиваясь, что вышедшие из-под его пера произведения могут быть использованы недругами для вовлечения его в процесс Матвея Башкина, по-видимому, не спешил откликнуться на царский призыв. Но то, что не сделал Максим Грек, умерший в 1556 г., взял на себя его ученик Зиновий Отенский, несколько позже написавший «Многословное послание», «Истины показание» и ряд сочинений, направленных на обличение ереси Феодосия Косого. С подробной критикой взглядов Матвея Башкина выступил в «Книге о троице» связанный с Макарием писатель-публицист Ермолай-Еразм.

Опровергая суждение еретиков о Христе как простом человеке и обосновывая догмат о троичности божества, он развернул целую богословскую концепцию, представляющую мир лишь в качестве отражения божественной троицы.

К мерам по усилению религиозного воздействия на народные массы следует отнести «обретение» в 50-х годах в Новгороде мощей епископа Никиты и архиепископа Ионы: ведь именно там ересь Феодосия Косого получила самый горячий отклик. Идеологи православия произносили похвальные слова, в которых главное место отводили «посрамлению» Косого.

Одновременно церковь продолжала укреплять свою организацию. Выполнение решений Стоглава на этот счет неоднократно подвергалось проверке. Так, в Никоновской летописи, как мы уже знаем, вышедшей из окружения митрополита Макария, говорится, что в 1555 г. на соборе вновь рассуждали «о многоразличных чинах церковных» и о многих делах «ко утверждению вере христианской».

Одним из таких «дел» — притом далеко не маловажных с точки зрения политических интересов царских властей и устремлений самой церкви — была ее миссионерская деятельность, особенно усилившаяся после успешных походов Ивана IV на Казань и Астрахань и имевшая целью обращение в православие нехристианских народов Поволжья, прежде всего татар.

Центром миссионерства стала основанная в 1555 г. казанская архиепископия, во главе которой был поставлен убежденный русификатор, «иосифлянин» Гурий, постриженник самого Иосифа Волоцкого. Следует отметить, что наиболее охотно переходили в православие татарские феодалы, стремившиеся таким путем сохранить свои привилегии. Еще в 1553 г. митрополит Макарий крестил Утемыш-Гирея, а вскоре и взятого в плен казанского царя Едигер-Махмета, названного Симеоном.

Хотя в наказах Гурию царя и митрополита и содержались советы проводить христианизацию по преимуществу мирными средствами, но практика была от этого весьма далека. У татар отнимались земли под церкви и монастыри. Отказывавшиеся креститься жители Казани выселялись в особую слободу за городом. Все это рождало острое недовольство местного населения, проявившееся в повседневной борьбе татарских, мордовских, чувашских и марийских крестьян с появившимися на их земле монастырями, а через 50 лет — в их участии в Крестьянской войне под предводительством Болотникова.

В середине XVI в. резко усилился консерватизм церкви, обрушившейся против первых признаков освобождения общественной мысли от гнета церковного авторитета. Пробудившуюся в русском обществе тягу к знаниям и образованию церковники во главе с митрополитом Макарием стремились направить в русло мертвящей схоластики. В этом они всегда имели поддержку со стороны правящих кругов и самого царя.

Опираясь на свою экономическую и политическую силу, церковь, как и прежде, старалась упрочить свое влияние на самые разнообразные стороны духовной и материальной культуры.

Даже такой могучий фактор прогресса, как книгопечатание, введенное в 1553 г., она старалась подчинить своим целям. «Книгопечатание,— писал советский историк М. Н. Тихомиров,— призвано было служить укреплявшемуся самодержавию в его борьбе с попытками вольнодумного толкования церковных текстов» Книгопечатание давало возможность положить конец произвольным изменениям в церковных книгах и произвести их унификацию. Кроме того, церковь рассчитывала с помощью книгопечатания удовлетворить свои нужды в богослужебной литературе, необходимой ей, в частности, в связи с ее миссионерской деятельностью. Громадное культурное значение имела деятельность замечательных русских первопечатников Ивана Федорова и Петра Мстиславца, которая вызвала в конце концов ненависть косного и невежественного духовенства, вынудившего их бежать за границу. Но, вопреки намерениям церкви, книгопечатание ломало возведенные ею преграды, постепенно становясь проводником светской образованности и подрывая церковную монополию в культурной жизни.

 

Борьба за подчинение церкви государству. Учреждение патриаршества.

Одним из самых драматических эпизодов истории России XVI в. были годы опричнины (1565— 1572). Вводя в стране опричные порядки, правительство Ивана IV ставило перед собой задачу искоренения «боярской крамолы». По существу же дело шло о борьбе с последними уделами и другими остатками феодальной раздробленности. Борьба с удельной

 

1 Тихомиров М. Н. Начало книгопечатания в России.— У истоков русского книгопечатания. М., 1959, с. 23.

 

децентрализацией в годы опричнины не была последовательной. Это сказалось и на отношении правительства Ивана IV к русской церкви.

Образование единого государства в конце XV в. поставило на повестку дня вопрос об уничтожении в стране последних очагов политической обособленности. Полунезависимая церковь с ее огромными земельными владениями, включавшими до трети всех населенных мест России, была своеобразным феодальным образованием внутри государства. Широкие иммунитетные права, которых светские землевладельцы в то время, как правило, были лишены, препятствовали осуществлению государственных финансовых и судебных полномочий в вотчинах духовных феодалов. Идеологи сильной воинствующей церкви склонны были отводить монарху подчиненную роль по сравнению с высшими духовными иерархами. Сходство социально-экономического положения крупных церковников и светской феодальной аристократии порождало между ними идеологическую близость, с чем московские государи не могли и не хотели мириться. Между тем высшие церковнослужители—епископат — противоборствовали ликвидации материальных основ идеологического и политического престижа церкви. Епископат обладал не только крупными земельными владениями. В его распоряжении был значительный штат военных слуг — бояр и детей боярских. Особенно много вассалов находилось при дворе московского митрополита. Возглавляла их своеобразная митрополичья боярская дума, ведавшая хозяйством митрополии. Особые наместники и другие должностные лица составляли аппарат главы русской церкви, который по своему могуществу не уступал крупнейшим удельным князьям. Поэтому правительству прежде всего нужно было сломить сопротивление руководства русской церкви. Сам царь Иван IV уже в 1564 г. отчетливо сознавал, что церковники должны быть отстранены от управления страной. «Нигде же обрящеши,— писал он Курбскому, — не разорится царству, еже от попов владому».

Таковы были реальные предпосылки неизбежного столкновения Ивана Грозного с руководством русской церкви в годы опричнины.

Спустя некоторое время после смерти митрополита Макария (1563 г.) митрополичью кафедру занял энергичный политический деятель в рясе Филипп, происходивший из боярской семьи Колычевых. Стремясь подчинить церковь государственной власти, Иван IV не склонен был ставить во главе русской церкви кого-либо из «иосифлянских» воинствующих церковников. Филипп Колычев был близок к «нестяжателям», и царь, казалось бы, мог рассчитывать на его невмешательство в государственные дела.

Однако уже при возведении на митрополичью кафедру в 1566 г. Филипп выступил против опричнины. Упрямый и резкий бывший соловецкий игумен грозил даже не подчиниться решению собора, если царь не примет его требования об отставке опричнины. Царь милостиво «гнев свой отложил», но решительно заявил, чтобы игумен Филипп «в опричнину и в царской домовой обиход не вступался, а на митрополью бы ставился». Церковному собору и боярам (по свидетельству жития) удалось упросить Филиппа не отказываться от митрополичьей кафедры.

Главное, что побудило митрополита столь настойчиво противоборствовать опричнине,— это сопротивление руководства церкви централизаторской политике правительства Ивана IV, посягнувшего на церковные богатства и привилегии.

В. И. Ленин отмечал следующие характерные черты «чистого клерикализма»: «Церковь выше государства, как вечное и божественное выше временного, земного. Церковь не прощает государству секуляризации церковных имуществ. Церковь требует себе первенствующего и господствующего положения»1. Эти характерные для церкви черты проявились в ее программе уже в XVI в., когда она выступила против попыток Ивана Грозного покончить с пережитками феодальной раздробленности. Опричнина отталкивала своенравного Филиппа не только как главу русской церкви, но и как одного из тех Колычевых, которые уже давно были известны своими удельными и децентрализаторскими симпатиями.

Филипп неоднократно выступал с осуждением опричных порядков, и дело кончилось тем, что он был обвинен в «порочном поведении». На импровизированном заседании земского собора, состоявшемся 4 ноября 1568 г., его

 

1 Ленин В. И. Полк. собр. соч., т. 17, с. 431.

 

лишили сана, а вскоре сослали в Тверской монастырь, где он был во время карательной экспедиции Ивана IV на Новгород в декабре 1569 г. задушен Малютой Скуратовым, Гибель Филиппа сопровождалась почти полным «перебором» церковных иерархов.

Опала постигла как сторонников митрополита, так и его противников из среды высших церковных кругов, и это показывает, что дело Филиппа нельзя сводить к конфликту между ним и Иваном IV. Это была борьба сначала великокняжеской, а потом царской власти за включение церкви в государственный аппарат. Неизбежность и закономерность исхода этой борьбы определялась тем, что русская церковь в XVI в. представляла собой один из наиболее ярких рудиментов феодальной раздробленности, без трансформации которого не могло быть и речи о полном государственном единстве. Союз с представителями сильной воинствующей церкви на Руси существовал лишь до тех пор, пока он был необходим московским государям в их борьбе за установление единодержавия. Как только эта задача была выполнена, практика монастырей-вотчинников (их крупное землевладение) и церковно-политическая теория (превосходства духовной власти над светской) вошли в резкое противоречие с теорией и практикой русского самодержавия и этот союз дал глубокую трещину.

Вместе с тем степень последовательности политики Ивана IV по отношению к церкви нельзя переоценивать. Борясь с феодальной аристократией и высшими церковными иерархами, Грозный искал поддержки в различных социальных слоях. Отсюда и его стремление опереться на монастыри-вотчинники.

Годы опричнины и связанных с нею народных бедствий были временем роста могущества русских монастырей. Резко возросло число земельных вкладов в монастыри. Если (по неполным данным С. Б. Веселовского) в 50 —начале 60-х годов ежегодно ими совершалось в среднем по 13 сделок на землю, то в 1564—1572 гг.— уже 30 1. Этот скачок объясняется рядом причин, в частности опричными переселениями. Служилые люди, изгнанные с насиженных мест, очень часто получали в виде

 

1 См.: Веселоеский С. Б. Монастырское землевладение в Московской Руси во второй половине XVI в.—Исторические записки, т. 10, с. 101.

 

компенсации земли малоплодородные, иногда просто заброшенные, находящиеся в отдаленных местах. Поэтому многие из переселенцев предпочитали отдавать эти земли монастырям «на помин души», чем переезжать на чужбину, полагая, что лихое время минует и им будут возвращены их «отчиные» и «дедины». «На помин души» в опричное лихолетье приходилось делать вклады часто: то и дело карающая секира опричников кончала земной путь вельможи или даже обыкновенного дворянина, показавшегося подозрительным царю. Наконец, нередко те из служилых людей, которым грозила опала, спешили предотвратить конфискацию своих владений, передав их в монастыри и выговорив себе право жить в них до смерти.

Союз Ивана IV с монастырями принимал различные формы. Одной из них было зачисление наиболее «надежных» монастырей в состав «опричных государевых богомольцев». Так, в 1569 г. опричным стал крупный землевладелец — Симонов монастырь в Москве. Возможно, опричным или, во всяком случае, близким к опричнине был московский Чудов монастырь. Его архимандрит Левкия принадлежал к числу лиц, наиболее приближенных к царю. Это, однако, не спасло его от опалы, в которую он попал в 1570 г. В Чудов монастырь делали земельные и денежные вклады видные опричники (Б. Я. Вельский, А. Д. Басманов, М. А. Безнин и другие). Иосифо-Волоколамский монастырь в 60—70-х годах терял свое былое значение. Сыграли в этом роль и его запустение во время морового поветрия, и изменившееся отношение царя к «иосифлянам». Переход монастырей в опричнину сопровождался выдачей им судебных и финансовых льгот.

Опричные монастыри находились в наиболее привилегированном положении. Однако и другие духовные корпорации в 60 — начале 70-х годов получали подачки от правительства. Нередко их земли, городские дворы и слободы «обелялись», то есть освобождались от уплаты податей. Это «обеление» было или бессрочным, или временным (на пять-шесть лет) и помимо политического расчета имело целью восстановление хозяйства, подорванного экономическим кризисом.

В то время как в 50-е годы XVI в. правительство настойчиво стремилось ограничить преимущества духовных феодалов, теперь оно временно отказалось от этого курса, начав широко выдавать им грамоты с податными и судебными привилегиями. Так царь выбирал старые формы для новых целей. А одной из новых задач, поставленных в опричные годы, было полное подчинение церкви государству. Поэтому в практике раздачи льгот духовным феодалам нельзя не увидеть стремления Ивана IV привязать к себе монастыри-вотчинники, противопоставить их высшей церковной иерархии — митрополиту и епископату: митрополиту царь так и не выдал ни одной жалованной грамоты. После 1563 г. была отменена подсудность монастырских властей в светских делах митрополитам и епископам, провозглашенная Стоглавом. Отныне тяжбы настоятелей со светскими лицами подлежали царскому суду.

Террористический режим опричнины помешал антицерковной борьбе, подъем которой был отмечен в середине XVI в. И все же «рабье учение» Феодосия Косого продолжало привлекать к себе сторонников главным образом в северо-западных районах страны. Глава «нового учения» в это время проживал в Литве (в районе Витебска), вблизи русской границы, и пользовался огромной популярностью у простого люда. Написанный в 1565— 1566 гг. Зиновием Отенским большой трактат «Истины показание», «изобличающий» Феодосия Косого и его учеников в богоотступничестве, содержит признание, что даже в опричные годы «мнози похвалют» учение Косого. Уже тот факт, что Зиновию Отенскому приходилось не просто обличать новую ересь, а конкретно и подробно опровергать каждый из доводов основателя «рабьего учения», показывает, что оно получило широкое распространение, особенно в приграничных районах Новгородской земли, пока Иван IV в 1570 г. не разгромил Новгород, что нанесло серьезный ущерб и движению Феодосия Косого.

Возможно, в эти годы были и другие формы антицерковных выступлений. Так, сохранилось неясное сведение Альберта Шлихтинга, прожившего несколько лет в России, что именно во время опричнины было велено «Федора Башкина» (видимо, Матвея Башкина) «посадить в деревянную клетку и сжечь» 1. Опасностью распростране

 

1 Новое известие о России времен Ивана Грозного. Л., 1934, с. 42.

 

ния реформационных идей объясняется и резкая полемика Ивана IV с протестантским проповедником Яном Ракитой, приехавшим в Москву в составе польского посольства 1570 г. Антипротестантский трактат, составленный от имени царя, должен был показать недопустимость всяких отклонений от «правой веры». К 70-м годам XVI в. правительству Ивана IV и официальной церкви удалось временно покончить с наиболее опасными проявлениями еретического вольномыслия. Причина этого заключалась в том, что по уровню социально-экономического развития Россия XVI в. отставала от передовых западноевропейских стран. Идеологами «плебейской» ереси фактически на Руси выступали представители передовых дворянских кругов. Учение Феодосия Косого, выражавшего умонастроение холопов и крестьянской бедноты, хотя и имело успех, однако не проникло в глубинные слои русского крестьянства. Все это ослабило на время антифеодальную борьбу крестьян и городской бедноты.

 

* * *

В 1570 г. был нанесен серьезный удар новгородскому духовенству, сохранявшему следы автономии. Захват Новгорода царем и опричниками сопровождался разгромом новгородских монастырей; местные «святыни» были вывезены в Москву, а новгородский архиепископ Пимен обвинен в измене, лишен сана и заключен в тюрьму. Заодно из Новгорода была вывезена и церковная казна.

Указ от 9 октября 1572 г. запретил земельные вклады в крупные монастыри во всем государстве и установил правило обязательного «доклада» правительственным органам в случае мелких приношений монастырям. В основе этих ограничений лежало стремление правительства не допустить выхода из «службы» и утечки вотчинных земель служилых людей в монастыри, что было особенно пагубным для государства в обстановке тяжелой и изнурительной Ливонской войны. Испытывая острую нужду в деньгах для продолжения этой затянувшейся войны, государственная власть рассчитывала получить их из монастырских сокровищниц. Однако «непогребенные мертвецы» отнюдь не склонны были добровольно делиться своими богатствами даже с государством.

В 1573 г. Иван IV направил в Кирилло-Белозерский монастырь знаменитое послание, которое грозным эхом отозвалось во всех других монастырях Российского царства. В этом послании царь, не жалея сарказма, обвинял монахов в многочисленных «послаблениях иноческого жития» — чревоугодии, пьянстве, заносчивости, сребролюбии и лицемерии. За эффектными обличениями скрывалась реальная угроза отнять у монастырей неправедно нажитые сокровища.

Новая попытка секуляризации церковных богатств была предпринята Иваном IV в связи с земским собором 1575 г. и назначением крещеного татарского царевича Симеона Бекбулатовича «великим князем всеа Руси». Церковники упорно защищали свои привилегии, но в ходе вспыхнувшей борьбы Иван Грозный применил свои излюбленные приемы подавления политических противников— опалы и казни. Среди казненных представителей оппозиции, выступивших на земском соборе, были как светские, так и духовные лица. Новгородский архиепископ Леонид подвергся еще более печальной участи, чем его предшественник Пимен, конфликтовавший с царем. По свидетельству летописи, царь приказал зашить Леонида в медвежью шкуру и затравить собаками. Тогда же было казнено несколько видных архимандритов и игуменов. Ряд высших церковных иерархов был обвинен в различных предосудительных для их сана поступках, и на них были заведены судебные дела. Столичный крутицкий владыка Тарасий уличался в беспробудном пьянстве и в пренебрежении своими обязанностями, архимандрит Симонова монастыря — в нарушении обряда причастия. Под подозрение подпал и сам московский митрополит Антоний: на него совместно с Тарасием было заведено сыскное дело. К митрополичьему двору, как и к дворам князей И. Ф. Мстиславского и И. В. Шереметьева и дьяка Андрея Щелкалова, «метали» головы казненных участников дворянского выступления 1575 г.

С поставлением Симеона Бекбулатовича великим князем потеряли силу прежние жалованные грамоты великих князей монастырям, а прав выдавать новые этот «великий князь» не получил. Через год, когда Симеон Бекбулатович был отстранен от «великого княжения», Грозный вернул церковникам их привилегии, но в урезанных размерах и за крупные вознаграждения.

Хотя англичанину-протестанту Джерому Горсею, сохранившему известия об этих действиях царя, они и представлялись следованием примеру Генриха VIII, осуществившего секуляризацию церковных владений в Англии, однако ни о какой общей секуляризации монастырских имуществ в Русском государстве в этом случае говорить не приходится. Грозный лишь единовременно изъял у духовенства крупные денежные суммы, необходимые ему для ведения Ливонской войны. Флетчер пишет, что таким путем у епископий и монастырей каждый раз отбиралось в царскую казну по 40—50, а то и по 100 тыс. руб. Горсей называет общую сумму, полученную царем в результате этой операции, в 300 тыс. фунтов.

Нажимом государственной власти на монастыри в 70-х годах XVI в. не преминули воспользоваться крестьяне. В это время вновь обострилась борьба между ними и монастырями за землю. В 1574 г. крестьяне Ростовской волости сожгли важский Клоновский монастырь, с которым у них велись многолетние поземельные споры. Крестьяне дворцовой Аргуновской волости захватили земли у Троице-Сергиева монастыря; монахам удалось вернуть эти земли лишь после смерти Грозного. В 1577—1578 гг. произошли волнения крестьян в Антониево-Сийском монастыре, куда для наведения порядка был даже прислан из Москвы специальный «государев посланник». Внешним поводом для этих волнений послужило составление Жития Антония Сийского с целью его канонизации: таким путем монастырь хотел поднять свой авторитет и усилить свои позиции в Подвинье. Соседние волостные крестьяне справедливо усмотрели в действиях монахов опасность для себя. К ним примкнул и их сельский священник по имени Харитон. По словам монаха — автора жития, некоторые из выступавших против монастыря «крамолующе на святаго хулу дерзнуша глаголети» 1, то есть не верили в чудеса и святость Антония.

Несмотря на все старания Ивана Грозного выиграть Ливонскую войну и получить выход к Балтийскому морю, к концу 70-х годов XVI в. обозначилось военное поражение России. Столкнувшись с военными неудачами, Иван IV в 1578 г. направил в Рим гонца.Истому Шевригина, надеясь обрести в конфликте с польским королем Баторием, этим «ставленником султана», посредничество

 

1 Цит. по: Корецкий В. И. Борьба крестьян с монастырями в России XVI — нач. XVII в., с. 175.

 

папы Григория XIII. С прибытием московского посольства в Ватикане ожили заветные планы о соединении церквей под верховенством католического Рима.

В 1581 г., когда войска Батория осадили Псков, в Россию прибыл иезуит Антонио Поссевино. Это был дипломат изощренный, наблюдательный и — как это и полагается иезуитскому выученику — не очень щепетильный в выборе средств. Он добивался от русских уступок, а от кичливого завоевателя, не желавшего примириться с мыслью, что героическая оборона Пскова уже поставила предел его честолюбивым планам в России,— сокрушения его чрезмерного воинственного пыла и аппетитов. Делал он это, то прибегая к сладкой лести в беседах с коронованными особами, то пуская в ход кулаки против несговорчивых московских послов.

Не дипломатические переговоры, как бы сложны они ни были, составляли истинную цель миссии Поссевино. Цель ее заключалась в делах церковных. В наказе, полученном им в Ватикане, предлагалось употребить все усилия к тому, чтобы склонить Ивана IV к духовному союзу с католицизмом. Приобретя расположение и доверие царя, Поссевино обязан был внушить ему, что «такому великому государю» неприлично признавать константинопольского патриарха, «раба турок», и что России необходимо войти в союз католических государств против Турции. Воспламеняя желания Ивана IV к славным подвигам, папский посол снова и снова должен был возвращаться к главному — церковному объединению, памятуя, что, на худой конец, следовало добыть хотя бы разрешение на открытие в Москве одной или нескольких католических церквей.

Иван IV добивался посредничества папы при заключении мира и готов был поступиться ливонскими городами, но о том, чтобы идти на уступки по вопросам вероисповедания, он и слышать не хотел. Когда же папский посланец стал просить царя говорить с ним наедине о вере, тот ограничился шутками, сведя разговор к манере Поссевино стричь бороду, к обычаю у католиков носить крест ниже пояса и т. д. Впрочем, царь не устоял при этом от соблазна уколоть папу, назвав его «волком, а не пастырем», хотя это и могло помешать в отношениях с Римом. Позднее в царском наказе гонцу, отправлявшемуся в Рим вместе с Поссевино, предлагалось в случае необходимости отвечать, что тех слов ему слышать не довелось.

Царь использовал пресловутую мечту римских пап о соединении церквей в своих дипломатических целях — и только. Заключив мир, он не разрешил ни строительства католических церквей, ни посылки молодых людей в Рим учиться латинскому языку (на чем настаивал Поссевино), ни чего-либо другого, что могло нанести урон православию. Ограждая интересы русской церкви, московские представители в ходе мирных переговоров особенно добивались возвращения церковных имуществ, которые находились в многочисленных православных церквах, построенных в свое время в восточной части Ливонии, отходившей теперь к Польше.

Двадцатипятилетняя война привела к хозяйственному разорению страны. Поместья и вотчины служилых людей пустели, а их владельцы все чаще «сказывались в нетях», избегая военной службы. Разоренные вотчинные земли переходили к церкви. По данным С. Б. Веселовского с 1552 по 1582 г. церковь получила 621 вотчинное владение, причем 99% всех вкладов приходилось на монастыри и только 1% на иерархов, возглавлявших белое духовенство и извлекавших доходы главным образом не путем непосредственной хозяйственной эксплуатации земель и крестьян, а в виде поборов с населения. Землевладение митрополичьего дома сформировалось в основном в XV в. и в XVI в. сколько-нибудь значительно не расширялось.

Отставка опричнины и указ 1572 г. о запрещении вкладов в крупные монастыри несколько замедлили приток сюда земель, но вскоре он снова усилился. К концу XVI в. монастырское землевладение стало весьма существенным фактором экономической жизни страны, с которым правительство должно было считаться во всех своих попытках «устроения земли» с целью прекратить «всеконечное оскудение воинского чина». Земельные владения монастырей были огромны. Обладая податными привилегиями и хорошо налаженной вотчинной администрацией, монастыри не только ассимилировали служилое вотчинное землевладение путем вкладов, но и перемани

 

1 См.: Веселовский С. Б. Феодальное землевладение в Севером Восточной Руси, с. 96—97.

 

вали крестьян с земель, находившихся в руках светских владельцев. Поэтому неудивительно, что вопросы о монастырском и церковном землевладении, церковных податных льготах и о крестьянском выходе, вокруг которых в 80—90-х годах XVI в. развернулась борьба, оказались тесно между собой связанными.

Первым актом в ряду мероприятий, направленных против монастырей, явился церковный собор 1580 г., созванный в Москве «некоих царских ради вещей». На этом соборе Ивану IV при поддержке церковных иерархов и белого духовенства удалось провести решение о безусловном запрещении вкладов в монастыри. Было отмечено, что служилые люди «в оскудения приходят велия», а виновниками их столь бедственного положения были объявлены монахи, которые «ради пьянственного и непотребнаго слабаго жития» привели в запустение многие земли.

Таким образом, в тяжелую пору вражеского нашествия и хозяйственного разорения Грозный продолжал свою линию в отношении монастырей, наметившуюся еще в 70-х годах. Церковь и монастыри, согласно приговору собора 1580 г., лишались права каким бы то ни было путем приобретать частновладельческие земли: принимать их «на помин души», покупать, брать в залог. Светская власть, перетянув на свою сторону высших иерархов и белое духовенство, одержала победу над монашеством, однако последнее выторговало себе компенсацию в виде включенного в приговор решения не выкупать из монастырей вотчин, которые перешли туда до 15 января 1580 г. Недовольство черного духовенства и его сила были столь велики, что приговор этот нуждался в новом подтверждении, которое и было сделано уже в следующем году, причем с некоторыми ограничениями в интересах монастырей-вотчинников.

В 1581 г. власти предприняли общее описание всех земель и ввели «заповедные годы», в течение которых крестьянам запрещалось менять своих владельцев. Монастырские привилегии— тарханы —стали серьезным препятствием на пути проведения в жизнь этих правительственных постановлений.

20 июня 1584 г., уже при царе Федоре, был созван еще один церковный собор. Подтвердив вновь решение 1580 г. о запрещении монастырям приобретать земли, собор этот, сверх того, отменил монастырские тарханы и запретил монастырям держать избегавших государева тягла закладчиков. Тарханы отменялись в интересах служилых людей, но временно, «покамест земля поустроится», «чтобы воинство, конечно, от того (от тарханов.— В. К.) во оскуднении не было». Особый интерес, как и следовало ожидать, проявил собор 1584 г. к крестьянскому вопросу. Его решения об отмене тарханов мотивировались, в частности, тем, что крестьяне, «вышед из-за служилых людей, живут за тарханы во льготе, и оттого великая тощета воинским людям прииде» 1.

Сразу же после принятия приговора от 20 июля 1584 г. особые «государевы посланники» начали взимать с монастырей государственные налоги даже за прошлые годы. Отпал целый ряд затруднений, связанных с подготовкой и проведением описаний монастырских земель. Однако отмена тарханов была временной мерой, и вскоре монастырские привилегии начали восстанавливаться на практике. Тем не менее в 1592—1594 гг. правительство Бориса Годунова произвело ревизию вотчин крупнейших монастырей — Троице-Сергиева, Кирилло-Белозерского, костромского Ипатьевского и др. Некоторые земли были отписаны «на государя» и лишь позднее возвращены старым владельцам.

 

* * *

Церковь сыграла важную роль в процессе закрепощения крестьян. Запрещение в общегосударственном масштабе в 1592—1593 гг. крестьянского выхода было достигнуто главным образом в результате компромисса между дворянством и духовенством. Этому запрещению противилась вельможная знать, владевшая крупными вотчинами и занимавшая основные позиции в государственном аппарате, что позволяло ей укрывать беглых и вывезенных крестьян и выигрывать о них тяжбы. Церковь, как крупный феодальный землевладелец, казалось бы, должна была принять сторону вельможной знати. Однако этого не произошло. Отменяя, а затем восстанавливая тарханы, отписывая и возвращая монастырские земли, государственная власть, отстаивавшая прежде всего интере

 

1 Цит. по: Хрестоматия по истории СССР XVI—XVII вв. М., 1962, с. 204,

 

сы дворянства, воздействовала на церковь, заставляя ее быть более покладистой в решении других внутриполитических вопросов, в частности крестьянского. Стремясь сохранить свои огромные земельные владения и привилегии, церковь в этом последнем вопросе пошла на уступки дворянству, причем не упустила возможность использовать прикрепление крестьян в целях усиления их эксплуатации.

Рост закрепощения и феодального гнета вызывал обострение классовой борьбы в деревне. Показательны в этом отношении волнения крестьян Иосифо-Волоколамского монастыря в 90-х годах XVI в. Они явились одним из предвестников крестьянской войны.

В эти годы в монастыре, вотчинные владения которого находились в пяти центральных уездах и достигали более 36 тыс. десятин, была проведена хозяйственная реформа, сильно ухудшившая положение крестьян. Их перевели с оброка на барщину и заставили брать у монастыря в долг деньги под высокие проценты.

Проводивший эту ростовщическую реформу старец Мисаил Безиин, стоявший во главе монастырского хозяйства, выдавал кредитование крестьян за богоугодное дело. «А зделано то,— писал он,— ни корысть себе, ни славы получаючи, зделано то все бога ради» К Так именем бога прикрывались и оправдывались мероприятия, направленные на усиление эксплуатации крестьян.

В монастырских вотчинах начались волнения настолько серьезные, что для подавления потребовался приезд из Москвы специальной комиссии в составе А. Я. Измайлова и подьячего Казарина Петрова. Крестьяне отказывались выполнять монастырские повинности, убирать урожай, молотить хлеб, платить оброки и т. д., убивали наиболее ненавистных монастырских приказчиков. Столкнувшись с упорным сопротивлением крестьян, монастырские власти вынуждены были пойти на уступки, отменить принудительное кредитование и принять меры по строгой регламентации крестьянских повинностей на началах «старины». Есть основания полагать, что во время этих волнений недовольство крестьян не ограничивалось лишь одной монастырской реформой, но распространялось и на

 

1 Цит. по: Корецкий В. И. Борьба крестьян с монастырями в России XVI —нач. XVII в, с. 199.

 

закрепостительное законодательство 90-х годов XVI в., запретившее крестьянский выход в Юрьев день.

В конце XVI — начале XVII в. волнения крестьян происходили не только в Иосифо-Волоколамском, но и в других монастырях.

 

* * *

Важной вехой в истории русской церкви было учреждение патриаршества. Во времена Грозного сильно возросло значение Русского государства на международной арене. Сильные удары, нанесенные Грозным церковной автономии в период опричнины и в 70-х годах, сделали церковь более послушным орудием в руках государственной власти, принявшей в России теократический характер. Могучее государство, где православие было официальной религией, претендовало заменить собой Византийскую империю, оказавшуюся под властью турецких завоевателей. Величию государственному должно было соответствовать величие церковное, царству — патриаршество.

Церковь, освящавшая власть московских государей, играла, как мы видели, крупную роль во внутриполитической жизни страны. Это стало особенно очевидным в свете соборов 80-х годов, без которых немыслимо было бы принять сколько-нибудь действенные меры по ликвидации тяжелого хозяйственного разорения страны. Однако по отношению к православному Востоку русская церковь, несмотря на свою экономическую и политическую силу, внешне продолжала находиться как бы в подчиненном положении. Хотя восточные иерархи и ездили в Москву за «милостыней» (так называли тогда денежные субсидии) и здесь же искали защиты от «агаряиских» (турецких) властей, все же в Москве была лишь митрополия, тогда как на Востоке — патриархии, среди которых первенствующее место занимала патриархия константинопольская. Необходимо было ликвидировать эту номинальную зависимость, приведя правовое положение русской церкви в соответствие с ее фактическим положением в системе других православных церквей. Учреждение патриаршества диктовалось также и угрозой православию со стороны католичества, которая нависла над Юго-Западной Русью, входившей в состав Польско-Литовского государства. Тамошней унии, то есть объединению церквей, которое католицизм использовал в экспансионистских целях, надо было поставить какие-то пределы. С установлением в России патриаршества киевская митрополия подпадала как бы под эгиду русской церкви и получала защитника.

Переговоры с православным Востоком носили затяжной характер. Повод для серьезного зондирования представил приезд в Москву в 1586 г. антиохийского патриарха Иоакима, намеревавшегося получить 8 тыс. золотых в покрытие долгов антиохийской церкви. Московское правительство воспользовалось приездом Иоакима, чтобы прощупать почву относительно своих давно вынашиваемых планов учредить в России патриаршество.

Борис Годунов, уполномоченный царем на переговоры с патриархом, вел их в глубокой тайне. Можно предполагать, что Иоакиму было предложено либо, вопреки каноническим правилам, своей волей поставить кого-нибудь из высших русских церковных деятелей в патриархи, либо самому занять русский патриарший престол, как это предлагалось позднее патриарху Иеремии. Иоаким, опасаясь противодействия со стороны Константинополя, отказался, ссылаясь на то, что это дело «всего священного собора».

Положение осложнялось также заносчивостью московского митрополита Дионисия, относившегося к пришельцу-греку с явным пренебрежением. Честолюбивый и властный Дионисий, догадывавшийся о намерениях Бориса Годунова, с которым он находился во враждебных отношениях, пытался оттеснять Иоакима, неизменно подчеркивая свое превосходство перед патриархом, хотя и занимавшим более высокое место в церковной иерархии, но приехавшим в Москву в неудобной роли просителя. Он не счел нужным ни лично посетить патриарха, ни послать к нему кого-либо из своих приближенных, а когда Иоаким приехал на богослужение в Успенский собор, то первым благословил его, а затем уже сам принял благословение от патриарха. Такое поведение Дионисия не могло не задеть Иоакима; однако он сдержался и внешне вида не подал, а только заметил «слегка» Дионисию, что «пригоже было митрополиту от него благословение принята наперед, да и перестал о том» 1.

 

1 Цит. по: Шпаков А. Я. Государство и церковь в их взаимных отношениях в Московском государстве. Одесса, 1912, с. 268,

 

Каких-либо дружественных контактов между митрополитом Дионисием и Иоакимом не было установлено и в дальнейшем. Патриарх уехал из Москвы, так и не попрощавшись с митрополитом.

Заносчивость Дионисия вносила лишь ненужные осложнения в и без того щекотливые переговоры, которые вел с Иоакимом Борис Годунов. Единственное, о чем, по-видимому, удалось тогда с ним договориться,— это чтобы он согласился помочь московскому правительству в поставлении патриарха и передать его просьбу об этом другим восточным патриархам. Дело двинулось вперед, когда в 1588 г. в Москву приехал — возможно, не без содействия Иоакима — сам константинопольский патриарх Иеремия.

Тем временем в Москве произошли серьезные перемены. Митрополит Дионисий был отстранен от должности и находился в одном из новгородских монастырей. В развернувшейся после смерти Ивана Грозного борьбе за власть он примкнул к боярской группировке Шуйских. В 1587 г. Шуйские составили заговор, рассчитывая развести Федора Ивановича с Ириной Годуновой, сестрой Бориса, ради ее «неплодия» и тем самым подорвать раз и навсегда позиции ее брата при дворе. План этот был поддержан митрополитом Дионисием, соперничавшим с Борисом Годуновым во влиянии на слабовольного и набожного царя Федора. Шуйские потерпели поражение и были сосланы. Разбираясь более в церковной книжности (его называли «мудрым грамматиком»), чем в тонкостях политической борьбы, Дионисий разделил их участь. Он и близкий к нему архиепископ крутицкий Варлаам были лишены кафедр и отправлены в новгородские монастыри. Митрополитом стал ростовский архиепископ Иов, верный сторонник Бориса Годунова. С этого момента первенствующее положение Бориса Годунова уже ни у кого не вызывало сомнений. Удаление Дионисия и поставление митрополитом Иова развязывало ему руки и в переговорах с Иеремией.

Иеремии была оказана в Москве еще более торжественная встреча, чем Иоакиму. Он приехал за «милостынею», но попал в сети, расставленные Борисом Годуновым. Когда выяснилось, что константинопольский патриарх отказывается поставить в русские патриархи московского митрополита, у Бориса Годунова возник хитроумный план. Было решено не выпускать Иеремию из России до тех пор, пока он не даст согласия на учреждение здесь нового патриаршества, причем в качестве приманки было пущено в ход пустое обещание сделать московским патриархом его самого. На это предложение «Иеремия— неосмотрительно и неблагоразумно, ни с кем не посоветовавшись,— отвечал: остаюсь» 1.

Как только слово «остаюсь» было промолвлено, переговоры, безнадежно перед тем заглохшие, быстро пошли вперед. Однако в дальнейшем дело приняло иной поворот. Иеремии предложили жить не в Москве, а в некогда «начальном месте», но теперь захолустном Владимире, мотивируя это незнанием им русского языка и местных обычаев, а также нежеланием даря отпускать из Москвы митрополита Иова. Одураченный патриарх отказался, заявив в сердцах: «То что патриаршество, что жити не при государе? Тому статься никак невозможно!»2

После отказа Иеремии поселиться во Владимире всякая маскировка была отброшена, и царь заявил в боярской думе, что будет просить патриарха поставить на патриаршество митрополита Иова и учредить в России митрополии, дополнительные архиепископии и епископии, чтобы в будущем избрание русских патриархов совершалось местным церковным собором без какого-либо участия Константинополя.

В январе 1589 г. в Москве был созван церковный собор из высших церковных иерархов, на котором были выдвинуты три кандидата в патриархи, указанные ранее царем: митрополит Иов, архиепископ новгородский и псковский Александр и архиепископ ростовский и ярославский Варлаам. Окончательный выбор царя, руководимого Борисом Годуновым, пал, естественно, на Иова. Александр стал митрополитом новгородским, а Варлаам— ростовским. Встреча Иова с Иеремией, в отличие от встречи Дионисия с Иоакимом, протекала исключительно дружелюбно: Иов принял благословение константинопольского патриарха, а затем расцеловался с ним.

Поставление в патриархи было обставлено с исключительной торжественностью, сопровождалось приемами во дворце и царскими обедами. По церковному установ

 

1 Шпаков А. Я. Государство и церковь в их взаимных отношениях в Московском государстве, с. 290—291,

2 Там же, с 294.

 

лению, патриарх Иов под колокольный звон объезжал Москву «на осляти», раздавая благословения и «освящая» город. Среди высших должностных лиц, которые вели патриаршего осла, был и правитель Борис Годунов.

Теперь надо было составить и подписать уложенную грамоту на патриаршество и учредить кроме двух уже основанных митрополий — новгородской и ростовской — еще две новые — казанскую и крутицкую. Помимо митрополий были основаны шесть новых архиепископий и шесть новых епископий, впрочем в дальнейшем так и оставшихся незамещенными.

«Соборное уложение» предписывало избирать русских патриархов собором русского духовенства. Избранный в патриархи подлежал окончательному утверждению царем. Вселенский патриарх впредь никакого участия в поставлении русского патриарха не должен был принимать: его нужно было лишь извещать об избрании. Русский патриарх, как и другие патриархи, получал право поставлять в митрополиты, архиепископы и епископы. Принцип самостоятельности русской церкви по отношению к константинопольскому партриарху был последовательно проведен, но зато в уложенной грамоте отчетливо указывалась зависимость ее от государственной власти.

Только после того как Иеремия и сопровождавшие его лица подписали совместно с патриархом Иовом и другими высшими деятелями русской церкви грамоту об учреждении в России патриаршества, они были с богатыми подарками отпущены в Константинополь. Среди даров выделялась своей ценностью митра, усыпанная жемчугом и драгоценными камнями. Она была собственноручно поднесена Иеремии царем. Надпись на ней жемчугом гласила: «От царя — патриарху».

Наконец, следовало оформить акт учреждения в России патриаршества на соборе высших восточных иерархов и определить место новой патриархии среди других. Такой собор был созван в Константинополе в 1590 г. Он утвердил поставление в России патриарха, но отвел ему не третье место среди патриархов, как хотели в Москве, исходя из того, что русская столица стала «третьим Римом», а пятое, «под иерусалимским». Это обидело московское правительство, и оно стало прилагать усилия изменить решение собора. На Восток один за другим отправлялись послы с грамотами и подарками. Однако и состоявшийся в Константинополе в 1593 г. новый собор оставил в силе постановление предыдущего. Тем не менее в Москве упорно продолжали считать русского патриарха не пятым, а третьим — за константинопольским и александрийским, носившим громкий титул «папы и судьи вселенной», но перед антиохийским и иерусалимским.

Учреждение патриаршества и избрание первым русским патриархом Иова было крупным успехом государственной власти и Бориса Годунова в частности. Дьяк Иван Тимофеев, относившийся к Борису резко отрицательно, не преминул заметить, что «устроение се бысть начало гордыни его».

Иов, происходивший из посадских людей, рано испытал на себе благоволение Ивана Грозного. Молитвы, даже длиннейшие, он читал наизусть, артистически, «аки труба дивная, всех веселяя и услаждая». Грозный не мог его не заметить. Стремительное же восхождение Иова по степеням церковной иерархии определялось уже другими, политическими мотивами. Во время опричнины, когда в вакансиях не было недостатка, Иов, заявивший себя почитателем Иосифа Волоцкого, последовательно становился архимандритом, а затем и епископом в Коломне. Сумел Иов ориентироваться и в сложной политической обстановке 80-х годов, когда после смерти Ивана Грозного в придворных кругах вспыхнула ожесточенная борьба за власть.

Если митрополит Дионисий склонен был поддерживать боярские группировки, оппозиционные Борису Годунову, то Иов неразрывно связал свою судьбу с Годуновым, также сделавшим свою карьеру во время опричнины. Новый патриарх поддерживал и закрепостительную политику Бориса, а в 1598 г. помог ему занять царский престол. По его инициативе был двинут крестный ход московского населения и духовенства к Новодевичьему монастырю, где находился Борис Годунов, упрашивать его сделаться царем. Весьма значительной была роль Иова и в ходе земского собора 1598 г., избравшего Бориса Годунова на царство, и в составлении избирательной грамоты, и в измышлении оснований, по которым Годунову следовало стать преемником Рюриковичей. Им же был совершен торжественный обряд венчания Бориса в Успенском соборе.

Создание патриаршества было делом рук царской власти. Оно имело большое значение не только для внутренней политики московского правительства, все более и более подчинявшего церковь государству, но знаменовало и важный этап в истории самой русской церкви, повышение ее роли как в стране, так и на международной арене, среди других православных церквей.

Теория, согласно которой Москва единственно сохранила чистоту православия и призвана заменить некогда погибшую Византию, исподволь, на протяжении XVI в., подготавливала умы к тому, что царская власть должна «освящаться» патриархом. Теперь это было достигнуто. Была закреплена и оформлена в нормах канонического права старинная независимость русской церкви от константинопольского патриарха. Она стала автокефальной формально и юридически и вместе с тем приобрела большую централизацию.

Правда, на первых порах централизованная церковная власть и не помышляла вступать в какие-либо конфликты с государством, которому была подчинена в своих действиях. Но впоследствии наличие патриаршества дало возможность церкви в лице патриарха Никона начать соперничество со светской властью, а во времена проведения петровских реформ стать центром реакционной оппозиции новым преобразованиям.