"Вера и знание - это две чаши весов: чем выше одна, тем ниже другая." /Шопенгауэр А./
Sapere aude!

Клибанов А.И. "Русское православие: вехи истории"

К содержанию....

Церковь в дворянской империи (XVIII в.)

Государственные преобразования и церковь в первой половине XVIII в.

В течение ряда веков обоснование власти самодержавного царя и всей возглавляемой им системы государственного управления держалось «на двух положениях: божественном происхождении власти и ее преемственной передаче в роде российских «скипетродержавцев»1. Подобное упрощенное обоснование неограниченной власти самодержца к XVIII в. потеряло свою убедительность и силу. Право на управление страной должно было подкрепляться определенными гарантиями, что такое управление служит благу народа. Слепая вера в то, что самодержавие назначено к правлению народом «неземной силой», должна была потесниться, уступая место убеждению, что политика самодержца исходит из понимания назревших реальных потребностей народа, страны, государства.

Исходный стимул нового, рационалистического подхода к определению задач государственной политики в XVIII в. находился в сфере экономики. В XVIII в. создавались большие промышленные предприятия, возникала металлургия как ведущая отрасль крупной промышленности, росли централизованные мануфактуры в легкой

 

1 Базилевич К. В., Богоявленский С. К., Чаев Н. С. Царская власть и боярская дума — Очерки истории СССР, Период феодализма. XVII век. М, 1955, с. 345,

 

промышленности, укреплялись национальные и межнациональные торговые связи. В России наступал мануфактурный период экономического развития. В сельском хозяйстве, где подобных технических новшеств не было, тем не менее тоже происходили изменения: продукция российского земледелия все шире поступала на мировой рынок. Это создавало почву не только для возрастания купеческого капитала, но и меняло облик значительной части правящего класса. Торгующее дворянство становилось заметной и влиятельной социальной прослойкой.

Восемнадцатый век вошел в историю России как начало бурного противостояния двух систем: еще господствовавшего феодализма и развивавшегося буржуазного строя. Их соперничество и вместе с тем своеобразное совмещение сказывались во всех сферах жизни: социально-экономической, идейно-политической, культурно-бытовой, в области науки и просвещения.

Потребность в хозяйственном развитии страны в условиях усиления конкуренции с зарубежными странами стимулировала рост интереса к естественным и прикладным наукам, то есть к таким дисциплинам, которые с наибольшей резкостью противостояли догматам богословия. Это сказывалось, естественно, на мировоззрении людей, способных к восприятию нового. Усиление контактов со странами Западной Европы подталкивало и развитие нового понимания основ общественно-политического строя, лучше отвечающих насущным задачам государственного строительства.

С начала XVIII в. в России распространилась теория естественного права. В ней сочеталось почитание бога как творца вселенной с представлением о том, что «неземная сила» не может вмешиваться в единожды созданный естественный порядок вещей. В этих условиях научное познание окружающего мира получало относительную для себя свободу. Соображения просвещенных людей о переустройстве общественных порядков становились в меньшую зависимость от богословских канонов.

Однако мотивы свободы в теории естественного права, поставленного на службу самодержавия, как это было в правление Петра I и его преемников в XVIII в., были жестко ограничены. В тех условиях признавалось, «что первейшим признаком заботы государства об общем благе является постоянная и неусыпная правительственная регламентация всей жизни подданных, опека над всеми их поступками» 1. В России «теория естественного права использовалась не только для апологии абсолютизма, но и для обоснования дворянских привилегий»2. Основы теории естественного права развивались в документах правительства Петра I, в сочинениях духовенства, поддерживавшего реформаторство Петра I во главе с Феофаном Прокоповичем.

Тем не менее XVIII век выдвинул ряд мыслителей, чье вольнодумство выходило за рамки официально признаваемого новаторства. Среди них было немало крупных ученых и общественных деятелей того времени. Русская атеистическая мысль, выразившаяся в сочинениях Я. П. Козельского, С. Е. Десницкого и ряда других авторов, несмотря на репрессивные меры правительства и церкви, не прерывалась на протяжении всего столетия.

Особую тревогу у правящих кругов вызывало то, что антицерковные, антидогматические мысли высказывались представителями «простого народа». При этом подслушанные в народе суждения о церковной догматике и поведении церковнослужителей по своей резкости и прямоте значительно превосходили высказывания, содержавшиеся в сочинениях писателей и ученых3.

Как видно, в XVIII в. выступать главным защитником дворянско-абсолютистского строя церковным кругам было очень нелегко. На первый план выдвинулась задача перестройки и своего рода усовершенствования самого церковного аппарата.

Преобразовательная деятельность Петра I не могла не коснуться вопросов церковной организации в силу того большого и разнообразного значения, какое имела цер

 

1 Шапиро A. Л. Историография с древнейших времен по XVIII век. Л., 1982, с. 123.

2 Там же, с. 122.

3 Народное свободомыслие (людей, не причастных к старообрядческим и сектантским кругам) нам известно главным образом по материалам из архивных фондов Тайной канцелярии (до 1762 г.) и Тайной экспедиции Сената (с 1762 г.). См.: Персиц М. М. Из истории народного свободомыслия в России (Дела о «богохульстве» в первой половине XVIII века).—Вопросы истории религии и атеизма. Сборник статей. М., 1950, т. 1, с. 137—154; Коган Ю. Я. Преследование русских вольнодумцев во второй половине XVIII в. (по материалам Тайной экспедиции),—Вопросы истории религии и атеизма. М., 1956, т. 4, с. 182—202.

 

ковь в государственной и общественной жизни России. Высшие круги духовенства в значительной своей части примыкали к реакционной оппозиции феодальной знати петровским реформам. Низшие его разряды иногда смыкались с народно-освободительной борьбой против усиливавшегося крепостнического гнета. В среде высшей церковной иерархии не были изжиты идеи сильной и независимой от государства церкви, идеи «никонианства»; недовольство же рядовых священнослужителей проявлялось в многочисленных переходах в старообрядчество.

В целях укрепления новых государственных форм необходимо было не только ликвидировать консервативно-оппозиционные настроения духовенства, но и превратить церковь в составную часть правительственно-административной системы, сделать ее надежной опорой феодально-абсолютистского государства.

Вмешательство государства в церковные дела отчасти было обусловлено и необходимостью навести порядок в управлении огромными богатствами, которыми обладала церковь и прежде всего монастыри.

Через девять дней после смерти патриарха Адриана, 25 октября 1700 г., известный «прибыльщик» Алексей Курбатов доносил царю, что распоряжение патриаршими доходами «во всем видится неисправно», что большие богатства расхищаются «в прихотях владетелей», то есть лиц, близких к покойному патриарху. «Зело, государь, ныне во всем видится слабо и неисправно». Курбатов советовал не торопиться с избранием нового патриарха: «...ежели, государь, те же будут во управлении, добра никакого не будет». Особенно «мнози сетуют, что в таком великом деле, во избрании архимандритов и прочих священного чина людей вверено одному, который и себе единого управити не может» 1.

Совет первого «прибыльщика» поставить во главе церкви временно управляющего патриаршим престолом несамостоятельного архиерея вытекал из хозяйственных соображений, но он сходился и с политическими расчетами Петра. Поэтому церковь после смерти Адриана не получила полномочного единоличного руководителя. Фак

 

1 Письмо Курбатова опубликовано в книге С. Г. Рункевича «Учреждение и первоначальное устройство св. пр. Синода» (Спб., 1900, с. 27, примечание),

 

тическая ликвидация патриаршества распыляла и обессиливала церковную оппозицию и облегчала вмешательство царя в сферу церковной жизни.

16 декабря 1700 г. «местоблюстителем и администратором патриаршего престола» стал рязанский митрополит Стефан Яворский. Всего за несколько месяцев до своего поставления он против своей воли был переведен из Киева в Москву. Здесь Яворский не имел прочных связей с духовенством, и они у него не установились и позднее. В речах и поступках местоблюстителя патриаршего престола обнаруживалась склонность к осуждению всестороннего подчинения церкви светской власти. Фактически, однако, Яворский не претендовал на какую-либо самостоятельность; он опасался всякого проявления недовольства со стороны Петра.

Изолированное положение и уступчивость Стефана облегчали проведение ряда реформ, направленных на ослабление церкви в материальном и других отношениях.

Местоблюститель должен был заниматься так называемыми духовными делами, возникавшими в связи с различными отступлениями от веры и неисправностями в отправлении богослужений. За ним остались также «ставленнические дела», то есть обязанность назначать епископов и других духовных властей. На деле, однако, и в этих функциях местоблюститель был несамостоятелен, и часто на его долю выпадало лишь проведение в жизнь принятых царем решений. В важных «ставленнических делах» он был связан возглавлявшим Монастырский приказ И. А. Мусиным-Пушкиным, который наблюдал за его действиями и в нужных случаях доносил о них Петру.

Количество крестьян, принадлежавших монастырям, архиерейским домам, церквам, на начало XVIII в. неизвестно. Приблизительные расчеты их численности, основанные на локальных показателях, были выполнены И. А. Булыгиным. Он пришел к выводу, что общая численность монастырских крестьян к первым годам XVIII в. приблизительно составляла 715 тыс. душ мужского пола 1.

Более точны сведения по тому же вопросу, основанные на данных первой переписи населения 1719—1723 гг. Из них следует, что за Синодом, архиерейскими домами и

 

1 См.: Булыгин И. А. Монастырские крестьяне России в первой четверти XVIII века. М., 1977, с. 56.

 

монастырями числилось 791,1 тыс. душ крестьян мужского пола (цифра эта несколько неполна, в ней не учтены некоторые духовные душевладельцы, например церкви) К Исходя из этих данных, можно говорить о росте численности крепостных крестьян в церковно-монастырских имениях за первые десятилетия XVIII в., несмотря на осуществлявшиеся в этот же период начинания по секуляризации последних. Все же секуляризация дала себя знать в том, что возрастание количества этой категории крестьян в первые два десятилетия XVIII в. было ниже по сравнению с последним двадцатилетием XVII в. По этой причине в ряду всех обладателей крепостных душ духовенство со второго места, которое оно занимало в XVII в., передвинулось на третье.

Рассматривая сведения о количестве крепостных у церкви, следует принимать во внимание большую степень дифференциации владельцев по числу эксплуатируемых ими крестьян. В то время как у некоторых монастырей имелось по нескольку тысяч (а у Троице-Сергиева монастыря— более 20 тыс.) крестьянских дворов, у большей части монастырей количество зависимых от них дворов исчислялось в пределах одного-двух десятков.

Время от 1701 по 1764 г. отмечено, как уже говорилось, мероприятиями правительства по секуляризации церковного имущества. Но эта линия государственной политики проводилась очень непоследовательно, при частных возвратах к старому положению и сменах полного отторжения земли и другой собственности частичной секуляризацией. Колебания в реализации этого направления внутренней политики определялись тем, что решение вопроса о судьбе церковных имений и принадлежащих церквам и монастырям крестьян находилось под давлением противоречивых социальных факторов. В их числе: нарастающая борьба монастырского крестьянства за свое освобождение, весьма нерачительное ведение дел в монастырских вотчинах, острая необходимость увеличения государственных доходов, сопротивление влиятельных представителей духовенства секуляризации, опасение обострения классовых отношений в государстве в случае ее проведения.

 

1 См.: Булыгин И. А. Монастырские крестьяне России в первой четверти XVIII века, с. 57,

 

Насколько порой были крутыми изменения политики дворянского государства относительно церковного имущества, видно из следующих примеров. За одну, первую, четверть XVIII в. она изменилась от почти полной секуляризации до обратной передачи имений и крестьян в распоряжение церковников, с упразднением светского Монастырского приказа. Или другой пример. Указом 21 марта 1762 г. от управления церковно-монастырскими вотчинами и живущими в них крестьянами отстранились «монашествующие и прочие духовные персоны и монастырские служки». Но указом 12 августа того же 1762 г. эта секуляризационная мера была отменена, а затем 26 февраля 1764 г. была объявлена полная секуляризация церковных имений.

Такая шаткость и непоследовательность законодательства о церковных имуществах — свидетельство чрезвычайной остроты вопроса и резкости столкновений общественных сил при его разрешении.

В 1701 г. вышла серия правительственных указов, предназначенных для решительного реформирования управления церковно-монастырскими владениями и устройства монашеского быта.

Наиболее важными в этом отношении были указы 24 и 31 января 1701 г.1

Для управления («ведения») имуществом патриаршего и архиерейских домов, а также монастырей, в том числе принадлежавшими им крестьянами, создавался Монастырский приказ во главе с И. А. Мусиным-Пушкиным. В этот приказ должны были поступать все сборы с жителей церковно-монастырских земель. Хозяйственные дела в монастырских владениях теперь должны были совершаться под присмотром лиц, назначенных не духовными, а светскими властями.

Вместе с лишением монастырей права распоряжаться населенными землями брались под контроль и различные оброчные статьи, то есть отдаваемое с торгов право на доходы от принадлежащих архиерейским домам и монастырям мельниц, перевозов, мостов, рыбных ловель и т. д.

Регламентированы были также и расходы монастырей— им было запрещено самостоятельно, без разреше

 

1 ПСЗ-1, т. 4, № 1829, 1834,

 

ния Монастырского приказа, затрачивать на что-либо крупные средства, в частности производить строительные и ремонтные работы. Без царского разрешения нельзя было основывать новые монастыри и скиты. Затруднения военного времени стимулировали изъятие разного рода ценностей из монастырских хранилищ: для военных и гражданских нужд использовались церковные здания, отбирались хлебные и денежные запасы, серебряная посуда, драгоценные привески к иконам 1. Установленное одним из указов 1701 г. содержание монахам по 10 руб. деньгами и по 10 четвертей хлеба на человека в год уже в 1705 г. было уменьшено вдвое, но и этого ограниченного пособия монастыри часто не получали. В приказ приходило много просьб о выдаче денег на ремонт обветшавших зданий, на поддержание обедневших монахов, которые были вынуждены нищенствовать или наниматься на разного рода работы и убегать из монастырей.

Монастырский приказ со своим ограниченным штатом не мог охватить и упорядочить заброшенное и рассредоточенное по всем областям государства монастырское хозяйство. Приходилось использовать прежний аппарат управления. Но разного рода монастырские слуги, не чувствуя над собой хозяйственного надзора настоятелей, вели дело нерачительно и усиленно занимались самообогащением. В связи с этим церковные и монастырские вотчины начали вновь возвращаться к прежним владельцам. Сначала из приказного ведомства были изъяты владения малодостаточных монастырей, потом и крупные монастыри получали обратно свои земли и крестьян2. Возвращение было неполное. За время приказного управления церковным и монастырским хозяйством земли и крестьяне отдавались в другие учреждения и раздавались помещикам. Только в частное обладание перешло 1097 крестьянских дворов3. Но все же земельный и людской фонд монастырей и церквей оставался очень значительным. В 1723 г., по исчислению Камер-коллегии, они имели свы

 

1 См.: Рункевич С. Г. Учреждение и первоначальное устройство св. пр. Синода. Спб., 1900, с. 55—56.

2 ПСЗ-1, т. 5, № 3252, 10 декабря 1718 г. Резолюция на пункт 10; т. 6, № 3632, 24 августа 1720 г.; № 3659, 16 апреля 1720 г.

3 См.: Горчаков М. Монастырский приказ (1649—1725). Cn6.

 

ше 153 тыс. крестьянских дворов, что составляло, по тогдашним расчетам, около пятой части всего их числа в государстве 1.

Особое внимание Петра I привлекали к себе монастыри, не только потому, что в их владении находились большие, нерационально используемые богатства, но и ввиду далеко зашедшего разложения монастырского быта. Это обстоятельство ослабляло воспитательную роль духовенства в нужном для феодально-абсолютистского государства духе.

В указе 30 декабря 1701 г., по которому все монашествующие переводились на определенное содержание, быт монахов был охарактеризован в резких тонах: «...нынешние монахи не только не питают нищих от трудов своих, но сами чужие труды поедают. Начальники впали в роскошь, а подначальных держат в нужде; из-за вотчины происходят ссоры, убийства и обиды многие». Этот указ обосновывал необходимость тех жестких мер, которые принимались государством для наведения хозяйственного порядка, «не ради разорения монастырей, но ради лучшего исполнения монашеского обещания»2.

Ряд петровских мероприятий был направлен на резкое сокращение численности белого духовенства и монашествующих, тех, кто укрывался за монастырскими стенами лишь затем, «чтобы даром хлеб есть». Указ 1701 г. предписывал высылать из монастырей дьячков, клирошан, келейников, монашеских родственников — бельцов. Ограничивалось количество обслуживающего персонала, и суживался круг лиц, которые могли поступать в монашество. В монастыри поселялись больные и нищие; в них содержались также неспособные к труду отставные солдаты. Петр изобретал все новые способы для рационального использования праздного духовенства и церковнослужителей. В 1704 г. был организован драгунский полк под командой начальника Монастырского приказа Мусина-Пушкина, состоящий из монастырских служителей и разночинцев. Этот полк полностью содержался за счет духовенства: для уплаты жалованья драгунам, покупки лошадей и фуража духовенство облагалось особыми сборами. Нередко монахи и церковнослужители в принуди

 

1 См.: Горчаков М. Монастырский приказ (1649—1725), с. 140,

2 ПСЗ-1, т. 4, № 1834, 31 января 1701 г,

 

тельном порядке посылались на различные важные государственные работы 1.

Позднее, уже по распоряжению Синода, в женские монастыри были разосланы мастерицы и «пряли» с Покровского прядильного двора в Москве с инструментами и материалами для обучения ремеслу монахинь, «которые не от благородных и честных родителей». Те же монахини, которые принадлежали по своему происхождению к дворянским и богатым купеческим кругам, обязывались заниматься «честным рукоделием»2.

Положение духовенства в отношении податей и повинностей точнее определилось в связи с введением подушной подати (1724 г.). Тогда же был установлен штат людей разных категорий, обслуживавших церкви. На церковь, обслуживающую один приход, который обычно состоял из 100—150 дворов, полагалось по одному священнику, дьячку и пономарю. Количество церковнослужителей соответственно повышалось для двухприходных (на 200—250 дворов) и трехприходных (300 дворов) церквей, причем последние имели право содержать еще двух дьяконов. Штат кафедрального собора состоял из 11, а простого городского собора — из трех человек. Введение штата привело к образованию контингента «безместных» церковнослужителей и священников, которые по своим правам отличались от тех, кто состоял на службе. Причетники, то есть низшие церковные служители, не состоявшие на действительной службе при церквах, как и дети безработных священников и церковнослужителей, подлежали обложению подушной податью и отбыванию рекрутской повинности3.

Все подобного рода меры в отношении духовенства усиливали внутри него имущественное и правовое неравенство, умножали число беглых церковнослужителей и монахов. С этим боролись путем усиления надзора и строгих взысканий. От первой половины XVIII в. осталось много часто повторяющихся в основном своем содержании указов, которые, усиливая власть епархиаль

 

1 См.: Горчаков М. Монастырский приказ (1649—1725), о, 183.

2 См.: Полное собрание постановлений и распоряжений по Ведомству православного исповедания Российской империи. Спб.1872, т. 2 (1722 г.), № 747 и 779, с. 440, 469—470.

3 Смл Описание документов и дел, хранящихся в архиве св. пр. Синода, т. 2, ч. 1 (1722 г.), № 756, с. 1169—1170,

 

ных архиереев и монастырских настоятелей, вместе с тем увеличивали их ответственность за поведение подчиненных. Монахи обязывались не выходить самочинно из монастыря, запрещен был переход духовных лиц с одного места на другое, ограничено общение монашествующих с мирскими, в кельях запрещалось писать письма; широко применялись строгое тюремное заключение и телесные наказания за проступки.

Борьба с вредными явлениями, порожденными процессом разложения старой церковной системы, была лишь одной стороной мероприятий Петра в отношении духовенства. Абсолютизм не мог обойтись без церкви, освящавшей крепостническую систему и державшей эксплуатируемый народ под гнетом религиозных представлений. Для укрепления церковного аппарата, соответствующего новым формам государственной системы, требовались новые кадры духовенства, отвечающие тем запросам, которые теперь к ним предъявлялись. Священники должны были получать соответствующее образование, то есть уметь не только отстаивать религиозные догмы ссылками на писание, но и растолковывать эти догмы по возможности простым языком и понятными примерами. Они должны быть осведомлены о важных политических событиях и государственных мероприятиях, чтобы в своих проповедях разъяснять их значение, повышать авторитет государства и прославлять монарха. Свои личные интересы служители церкви обязывались подчинять интересам государства и свою деятельность расценивать как ответственную государственную службу. На них возлагались обязанности и чисто полицейского характера. Они должны были подмечать всякое проявление крамолы по отношению к правительству, церкви, помещику и срочно принимать соответствующие меры.

В XVIII в. было написано несколько наставлений, в которых излагались обязанности и правила поведения для духовного начальства. Одним из первых таких обобщающих документов стало руководство для архиереев 1716 г., в котором разъяснялось, какую политику вести в отношении старообрядцев, как содержать по правилам и уставам монашествующих. В нем предписывалось не увеличивать церковный причт сверх нормы, объезжать епархию самому архиерею ежегодно или по крайней мере не реже одного раза в три года, не для «лихоимания и чести», а для наведения порядков и для надзора за священниками в целях поддержания авторитета церкви. Руководству предписывалось наблюдать, чтобы в епархии не вымышляли «чудес», ложность которых была бы слишком очевидна, и не давали бы ходить юродивым и притворно беснующимся 1.

Поощрялось обучение духовенства в специальных школах. Указами 1708 и 1710 гг. предписывалось детей церковников отдавать в школы под страхом лишения права наследования места родителей2.

Как в кругах дворянства, так и в кругах духовенства политика Петра I оценивалась противоречиво. Однако среди церковников было особенно много ярых противников нововведений и тайных сторонников старых государственных порядков и обветшавших форм быта. Поэтому и заговоры против Петра I находили поддержку более всего в среде духовенства. Его видные представители в 30—40-х годах выступали с продуманной программой восстановления допетровских порядков.

Большое участие приняли церковники в заговоре царевича Алексея Петровича. Во время пребывания первой жены Петра 1 Евдокии Лопухиной в монастырях монахи разных рангов поддерживали ее сношения с внешним миром. Они объединяли и организовывали реакционные силы. Их среда была источником провокационных слухов о различных «видениях» и «предзнаменованиях», имевших целью внушить мысль о якобы неизбежном перевороте по указанию и при помощи сверхъестественных сил. Как показало следствие по делу царевича и его сторонников, заговорщики отводили церковной организации существенную роль в подготовке решительного выступления. Духовник Алексея Петровича, один из главных участников заговора, уверял царевича, будто весь народ поднимется за него, против Петра в тот момент, когда по данному им сигналу священнослужители обратятся с соответствующим воззванием к прихожанам.

Скрытые антиправительственные действия в период правления Петра I тайно поддерживались местоблюстителем патриаршего престола Стефаном Яворским. Так, например, известно, что Яворский и монастырские круги

 

1 ПСЗ-1, т. 5, № 2985, 22 января 1716 г.

2 ПСЗ-1, т, 4, № 2186 и 2308, 15 января 1708 г. и 11 ноября 1710 г.

 

поддерживали ярого поборника старых порядков дворянина Варлаама Левина, исступленно призывавшего к борьбе «за старое».

В целом церковь и ее служители преимущественно стояли на консервативных позициях и в меру своих возможностей их отстаивали; вместе с тем было немало духовных лиц, даже из старшего поколения, которые старались действовать в духе правительственной политики.

Таким был, например, архиепископ Афанасий, ведавший большой и трудной для управления холмогорской и важской епархией. Он энергично боролся со старообрядчеством, строил много новых церквей, заботился о духовном просвещении, любил выступать с проповедями, установил надзор за церквами и монастырями. Усердным «насадителем» православия среди народов Поволжья и советником Петра по миссионерским делам был казанский митрополит Тихон. Организатором церковных школ в новгородской епархии и яростным гонителем старообрядцев был митрополит Иов. Борьбой со старообрядчеством прославился также нижегородский епископ Питирим.

Видную роль в устройстве новых церковных порядков сыграли выходцы с Украины, ученики и преподаватели Киево-Могилянской коллегии (с 1701 г. она была переименована в Киевскую духовную академию), к которой принадлежал и Стефан Яворский. Хорошо подготовленные в вопросах богословия и опытные проповедники, они были свидетелями и участниками острой религиозной борьбы, которая еще не замерла в освобожденных от польского владычества землях. В своих проповедях и литературных трудах ученые богословы касались злободневных политических вопросов, прославляли в них новые гражданские установления, воинские победы и личность Петра I.

Из сподвижников Петра по переустройству церкви одно время видное место занимал Феодосий Яновский. Вызванный в Петербург из новгородской епархии, он ведал во вновь присоединенном к России Северо-Западном крае церковными делами, а затем был назначен администратором духовных дел временного церковного управления в Петербурге. Феодосий Яновский по образу жизни и характеру деятельности представлял собой новый тип придворного священнослужителя. Устраиваемые им в столице торжественные богослужения совершались с небывалой пышностью. Яновский был непременным участником придворных приемов. Обогащение церквей, находившихся в ведении Феодосия, сочеталось с его личным имущественным преуспеванием: от царской семьи он получал драгоценные подарки, выпрашивал своим родственникам вотчины, носил сияющие алмазами панагии и другие украшения и устраивал ассамблеи по светскому образцу. С 1712 г. Яновский сделался архимандритом вновь созданного Александро-Невского монастыря. Этот монастырь был поставлен в особое положение: ему выдавалось повышенное пособие из казны, к нему было приписано несколько вотчин подмосковного Троице-Сергиевского монастыря и новгородского архиерейского дома. Яновский исходатайствовал даже право получать в Алексаидро-Невский монастырь келейные вещи и деньги умерших архиереев из всех епархий 1.

Такое значение Алексаидро-Невский монастырь приобрел не только потому, что он был расположен в столице и носил имя князя-полководца, импонировавшего Петру I, но и в силу того, что до образования Синода он являлся в известной мере центром преобразовательной деятельности в отношении церковного аппарата. В Александро-Невский монастырь посылались проявившие себя с наилучшей стороны монахи со всего государства; здесь они проходили подготовку к высшим степеням. По специальному указу 1715 г. архимандриты в монастыри могли поставляться лишь из монахов столичного монастыря2. Пользуясь своей близостью к Петру, архимандрит Яновский проводил жесткие меры по борьбе с непослушным духовенством. Он был автором упомянутого выше руководства для архиереев.

Самым значительным лицом из духовенства первой половины XVIII в. был Феофан Прокопович. Широта образования, большие литературные способности и ясное понимание политических задач, стоявших перед перестраивавшимся феодально-абсолютистским государством, позволили этому сыну мелкого торговца, выученику

 

1 См.: Чистович И. А. Феофан Прокопович и его время. Спб., 1868, с. 81.

2 См.: Рункевич С. Г, Учреждение и первоначальное устройство св, пр. Синода, с, 52,

 

Киево-Могилянской академии, сделаться лучшим выразителем идей русского абсолютизма начала XVIII в.

Феофан Прокопович был известен своим проповедническим искусством. Он реформировал церковное «Слово», наполнив его живым и злободневным материалом, и сделал его средством политического и гражданского воспитания. В своем учебнике риторики Ф. Прокопович, высмеивая ораторские приемы иезуитов, хорошо знакомые ему по годам обучения в римской иезуитской школе, советовал наполнять речь поучительными примерами. Он рекомендовал брать их из отечественной жизни, «чтоб узнали наконец пустейшие, благоговеющие только пред своими баснями, враги наши, что небесплодны доблестью наше отечество и наша вера» К Самые яркие проповеди и другие литературные произведения Феофана написаны на темы текущих событий, в особенности по поводу удачных сражений со шведами. Многие из них посвящены прославлению «многодельного мастера и многоименитого деятеля» Петра I и обличению его противников, которые «лучше радуются ведомостьми скорбными, нежели добрыми».

Прокопович не занимал видного места в церковной иерархии. Подготовляя реформу высшего церковного управления, мысль о которой была высказана Петром еще в 1718 г.2, Ф. Прокопович находился в должности псковского епископа, но это не помешало ему охватить все существенные вопросы переустройства жизни духовенства и церковного управления. Многие его сочинения были написаны по указанию Петра и им редактировались. Царь принял также ближайшее участие в разработке Духовного регламента, документа, который как бы подводил итоги реформ за первое двадцатилетие XVIII в. и вместе с тем намечал программу дальнейшего церковного законодательства.

Петр считал необходимым, чтобы основной закон по делам церкви исходил не только от светской власти, но и от церковной. Проект Духовного регламента обсуждался 24 февраля 1720 г. на совместном заседании Сената с находящимися в Петербурге архиереями и архимандритами. Собравшиеся внесли в текст некоторые незначи

 

1 Цит. по: Чистович И. А. Феофан Прокопович и его время, с. 9.

2 См.: Заключение по докладу Яворского С, 20 ноября 1718 г,— ПСЗ-1, т. 5, № 3239,

 

тельные поправки, однако признали, что в основном все в нем «учинено изрядно». Но этого было недостаточно. Регламент должны были лично подписать — наравне с сенаторами — высокопоставленные лица из церковной иерархии. Сбор подписей затянулся почти на год. Под Регламентом стояло 87 подписей духовных лиц, в том числе всех иерархов, кроме сибирского владыки.

Получивший 25 января 1721 г. силу закона, Духовный регламент в первых своих разделах, включая царский манифест, говорил о новом высшем церковном учреждении— Духовной коллегии, которая вскоре стала именоваться Синодом. Синод заменил собой патриаршество, и в связи с этим в Регламенте много места уделено вопросу о преимуществах коллегиального управления над единоличным. Здесь говорится о том, что даже монарх обычно советуется с приближенными, тем более совет нужен в церкви, «где правительство не монаршеское есть»; в Коллегии меньше будет пристрастия, коварства и лихоимства; она «свободнейший дух в себе имеет к правосудию: не тако бо якоже единоличный правитель гнева сильных боится». Далее Регламент откровенно высказывал едва ли не самую существенную причину, почему единоличное управление церковью государству нежелательно: простой народ, удивленный той честью и славой, которой окружён патриарх, может помыслить, что «то второй государь, самодержцу равносильный или и больше его, и что духовный чин есть другое и лучшее Государство». Объяснив таким образом .опасность, которая связана с сохранением патриаршего сана, Регламент указывал далее на то, что лишенная славы и «светлости» должность президента Коллегии безобидна: «Самое имя президент не гордое есть, не иное бо что значит, только председателя; не может убо ниже сам о себе, ниже кто иной, о нем высоко помышляти, и простой народ весьма отложит надежду иметь помощь к бунтам своим от чина духовного».

Для обеспечения постоянного надзора за деятельностью Синода со стороны государства в мае 1722 г. вышел указ об установлении особой должности — обер-прокурора Синода, который возглавлял аппарат наблюдения за духовенством (и не только за ним) на местах. Лица, составлявшие этот аппарат, получили официальное название инквизиторов.

Синод собрался на первое свое заседание после торжественного богослужения 14 февраля 1721 г. в Петербурге, в опустевшем деревянном доме покойного Брюса «на городском острову», близ Троицкой церкви. Но вскоре для него было построено трехэтажное каменное здание на Первой линии Васильевского острова, которое внутри было отделано по образцу коллегий. Обстановка его подчеркивала бюрократический, по существу светский, характер нового высшего органа церковного управления. Центральный зал для заседаний был украшен портретом Петра, на дубовом столе стояли «зерцало», «вестовой» колокольчик и три семнадцатифунтовые чернильницы. В состав Синода вначале входили в равном числе архиереи, архимандриты, игумены и протопопы, всего 12 человек. Все члены, включая президента, имели равные голоса. Первым президентом был назначен Стефан Яворский, вице-президентами — Феодосий Яновский и Феофан Прокопович. В качестве советников в Синод были привлечены выдающиеся литераторы и проповедники из круга Ф. Прокоповича: редактор и переводчик ученых сочинений, «школ и типографий протектор» Гавриил Бужинский, прославленный оратор Феофил Кролик, ректор славяно-латинских школ и духовный писатель Феофилакт Лопатинский и другие.

При таком составе высшего церковного учреждения его президент, скрытый сторонник патриаршества, С. Яворский оказался в одиночестве. Когда Синод постановил отменить при церковных богослужениях «возношение» патриаршего имени (в связи с чем была издана специальная брошюра Прокоповича «О возношении имени патриаршего в церковных молитвах, чего ради оное ныне в церквах российских оставлено»), Яворский предложил наравне с Синодом упоминать и православных патриархов. Это его выступление вызвало резкое осуждение Синода. Предложения Яворского были признаны «весьма вредными» и «возмутительными для народа» К В 1723 г. зарубежные патриархи, на которых намекал Яворский, официально признали Синод как равного себе «собрата».

Предупреждая возможность появления во главе церкви честолюбивого начальника, Регламент предусматри-

 

1 Описание документов и дел архива св. пр. Синода, 1721, с. 281,

 

вал такую возможность и в епнскониях, где единоначалие сохранялось. Ввиду этого Регламент предписывал не оказывать епископам особых почестей: не водить их под руки, если они здоровы, и не кланяться им в землю, «чтоб укротити оную вельми жестокую епископов славу».

Регламент подробно очерчивал круг дел епископов в духе тех руководств, которые были составлены раньше. Ведению епископа должны были подлежать все дела епархии, в особенности надзор за поведением духовенства и монахов, за состоянием духовного просвещения и за нравственным состоянием мирян. Регламент пополнил характерную для всего XVIII в. серию воспитательно-полицейских узаконений. В помощь епископу придавались «закащики» или благочинные, которые, «аки бы духовные фискалы, тое все подсматривали и ему бы, епископу, доносили». Но последний обязывался и лично наблюдать за делами своей епархии. Особый отдел Регламента подробно описывал порядок ее осмотра, который должен был производиться не реже, чем через один-два года.

Епископ должен был также вникать в хозяйственные дела вверенных его управлению монастырей и церквей. Авторы Регламента заботились о том, чтобы церковные учреждения были государству неубыточны. В общем, закон придавал епископу черты рачительного чиновника, чувствующего ответственность за свою большую государственную работу. «Ведал бы если епископ,— говорилось в Регламенте,— меру чести своея и не высоко бы о ней мыслил, и дело убо великое, но честь никаковая».

Священники должны были ежегодно сообщать епископу о тех прихожанах, которые не исповедовались и не причащались и «кто ругает чин священный». Священник наделялся и прямыми полицейскими функциями, а именно обязывался доносить, «где надлежит», об открытых на исповеди совершенных и замышляемых преступлениях, особенно политического характера.

В связи с новыми обязанностями священнослужителей несколько изменились и их отношения с прихожанами. Принцип выборности и круговой поруки прихода за служителей церкви оставался, но предусматривались меры для преимущественного устройства на освободившиеся места обученных священников. Каждый из ставленников (то есть кандидатов в священники) обязывался проходить курс обучения в архиерейских школах или выучить соответствующие книги. Чтобы служителю церкви придать большую независимость от прихожан, предполагалось, что Сенат установит твердый размер платы священнику с каждого двора. До такого сенатского решения Регламент обязывал в донесении о выборах священника указывать размер руги (платы) или количество земли, ему предоставляемой, чтобы содержание священника не могло произвольно меняться.

Регламент пытался в известной мере бороться с постепенным распадением приходской общины в связи с выделением из нее богатых и знатных. Регламентом запрещались домашние богослужения и использование для них «безместных», «волочащихся» попов. «И для чего сие толикое властей и богатых человек от убогой братии разнствие, к которым в дом на пение священницы не приходят?» Такой «демократизм» имел под собой определенную почву: выделение богачей обедняло церковную организацию и потворствовало независимости служителей церкви. Провозглашение равенства прихожан сочеталось с признанием особой роли помещика в церковной общине: крестьяне могли самостоятельно представлять запись о выборе священника только в случаях отсутствия помещика в вотчине. Естественно, что провозглашенное в законе даже относительное равенство членов прихода не имело ничего общего с действительностью. Приходом обычно заправляли помещики и городские богачи. Положение же закона оставалось мертвой буквой.

В отношении монашества Регламент и Прибавление к нему повторяли те законодательные меры ограничительного характера, которые были приняты раньше. В ряде пунктов конкретно указывались лица, которые не могли поступать в монастыри, так как нужны были государству как тяглые и служилые люди. Запрещалось принимать в монахи людей моложе 30 лет, военных без разрешения начальства, «чуждого крестьянина, разве бы имел отпускное письмо от своего помещика», женатого от живой жены, сыновей без разрешения родителей, неоплатных должников, которые убегают от суда, приказных без отпуска от начальства, детей по обещанию родителей. Ограничения вводились для пострижения в монахи вкладчика материальных ценностей, который «входит в монастырь, как в свою вотчину».

Как многие разделы Регламента, так и вторая часть Прибавления к нему, говорящая о монашестве, пополнились затем рядом указов-трактатов, расширяющих аргументацию основного документа. В 1724 г. было издано обширное объявление «О звании монашеском». Оно развивало дальше мысли указа 1701 г. о перерождении монастырей в бесполезные или даже вредные для государства учреждения и этим оправдывало насильственные реформы их быта.

После ликвидации 17 августа 1720 г. Монастырского приказа ведение монастырскими и церковными землями и крестьянами одно время перешло к Камер-коллегии, затем к Синоду вернее, к его особому хозяйственному отделению, носившему название Камер-конторы. Возрожденный в 1721 г. на короткое время, Монастырский приказ уже не был, как прежде, самостоятельным учреждением, а контролировался Синодом. Он был возобновлен лишь затем, чтобы отвести от Синода нарекания и неудовольствия, с которыми всегда были связаны дела по управлению церковным имуществом.

Русские церковные реформаторы первой четверти XVIII в. изыскивали более тонкие и более действенные, чем прежние, средства для распространения в народе церковных догматов. Они утверждали, что все несовершенства в существующем порядке вещей происходят от «невежества», под которым подразумевалось также и вольномыслие, и поэтому главным средством борьбы с недостатками считали прежде всего обучение самих служителей церкви, а затем искоренение «невежества» в народе.

В законодательстве петровского времени много и подробно говорилось об организации духовных школ, о внутреннем их распорядке, о занятии чтением не только рядовых священников, но и епископов.

Согласно Духовному регламенту, в каждой епархии должны были быть открыты школы при архиерейских домах. Таких школ к 1727 г. в России было создано до 46 с 3 тыс. учеников. Наблюдение за ними поручалось не светским, как в цифирных школах, а духовным властям. Учителями в епархиальных школах были по боль-

 

1 ПСЗ-1, т, 6, № 3734, п, 5, 14 февраля 1721 г. и № 3749, 3 марта 1721 г.

 

шей части местные церковнослужители, иногда выпускники Московской или Киевской духовной академии. Постепенно часть епархиальных школ преобразовалась в духовные семинарии, то есть в школы среднего типа. Учебные программы семинарий соответствовали главной задаче — подготовке относительно квалифицированных служителей церкви, в духе требований, предъявляемых Духовным регламентом. В семинариях проходили курсы грамматики и риторики (ораторского искусства), философии и богословия.

Развитие сети подобных школ и семинарий в течение XVIII в. проходило неровно — то ускоренными темпами, то замедляясь. Их значение для культурного развития страны было противоречивым: распространение грамотности, несомненно, было полезно, но, с другой стороны, системой духовного образования подготавливались кадры для более умелой и более успешной борьбы с еретиками, с распространяющейся в разных кругах общества критикой религиозных догматов.

Своеобразные «рационалистические» тенденции, характерные для новой богословской школы в России, ярче всего проявлялись у Феофана Прокоповича, который в своих богословских трудах и учебных пособиях, написанных на латинском языке, высказызался более откровенно, чем в широко распространяемых обращениях и указах. В одном из своих богословских трактатов он говорил о том, что самостоятельно дошел до мысли о необходимости истолкования и исследования священного писания и что «в Священном писании нечто написано шатко, двусмысленно, темно и не необходимо» 1.

Если подобного рода идеи не могли найти себе места в официальных документах, то все же некоторое отражение их можно обнаружить в законодательных памятниках и инструкциях, вышедших из-под пера Прокоповича. В круг обязанностей Синода, по Духовному регламенту, входило рассмотрение и запрещение всяких суеверий, то есть «непотребных церемоний», «сумнительных мощей святых» и икон. В нем приводилось немало примеров разных нелепых суеверий, распространенных не только в России, но и в других европейских

 

1 Цит. по: Самарин Ю. Ф. Стефан Яворский и Феофан Прокопович. Сочинения. М., 1880, т. 5, с. 149.

 

государствах. Регламент предлагал «смотреть истории святых, не суть ли некия от них ложно вымышленные, сказующие чего не было», и такие «бездельные и смеху достойные» повести предписывалось «обличить и запрещению предать со объявлением лжи во оных обретаемой». Пересмотр «истории святых» должен был вестись на основе внутренней критики текста, в известной мере с позиций рационализма. Следовало запрещать сочинения, «явственно ложные и здравому учению противные». Ясно, что подобная «критическая» работа могла вестись в ограниченных рамках и что ее целью было не ослабление, а усиление влияния господствовавшей церкви на народ. Все течения, противоборствующие религии и догматам официальной церкви, понимались как результат используемого злоумышленниками недостаточного просвещения народа. «Русские раскольники не от грубости ли и невежества толь жестоко возбесновалися?» — спрашивалось в Духовном регламенте. Такое понимание старообрядчества диктовало и соответствующие формы борьбы с ним. Как главную меру воздействия на массу старообрядцев закон выдвигал на первый план убеждение, словесное состязание, в результате которого раскольники, удостоверившись в своей неправоте, должны были отказаться от борьбы с официальной церковью.

Диспуты со старообрядцами проводили многие епархиальные начальники: в новгородской епархии митрополит Иов, в холмогорской — архиепископ Рафаил, в ростово-ярославской — митрополит Дмитрий (Даниил Туптало) и другие. Было написано много противораскольнических сочинений, из которых наиболее крупным было писание Дмитрия Ростовского (1709 г.) под названием «Розыск о раскольнической брынской вере, о учении их, о делах их и изъявление, яко вера их неправа, учение их душевредно и дело их не благоугодно». Для своего литературного труда Дмитрий использовал обширный круг источников, в том числе и словесные показания о.крайнем невежестве и суеверии своих противников. Свидетельства, однако, подбирались с большим пристрастием. Название «брынской веры» старообрядчество в сочинении Дмитрия Ростовского получило по имени одного из своих главных центров, Брынских лесов, как раньше именовались Брянские леса, куда из отдаленных краев, в том числе из ростовской епархии, стекалось большое число беглых староверов. Свой опыт полемической борьбы с расколом литературно оформили и другие служители церкви. В литературную полемику включались и гражданские лица, например Известный публицист И. Т. Посошков написал «Зеркало... на суемудрия раскольнича».

Все же попытки вразумить непокорных «невежд» не приводили к сколько-нибудь существенным результатам. Бывали случаи, что обличители раскола терпели поражение на диспутах и впоследствии уже опасались вступать в полемику. Например, на предложение отправить в главные центры раскола «увещевателей» судья Приказа церковных дел Антоний ответил, что «таковых людей по оному делу искусных не обретается», которые бы могли «их раскольнических падениев в тонкость познать и с ними разговоров иметь вдаль не могут» 1.

После образования Синода и в соответствии с программой Духовного регламента делу обличения «раскольничьих ересей» намеревались придать особенно широкий размах уже не только в епархиальном, но и в общегосударственном масштабе. В феврале 1722 г. было напечатано «Объявление» от Синода с приглашением раскольникам явиться к определенному сроку для рассуждения о вере. Синод уверял расколоучителей, что они могут иметь «во объявлении мнения своего голос свободный», что Синод «не намерен никаким образом оных (то есть старообрядцев) удерживать и озлоблять»2. В том же смягченном тоне было написано и «Увещевание», распространявшееся вместе с «Объявлением». Его авторы старались доказать, какой вред «есть человеку, не учену сушу, не требуя от искусных наставления, самоволием избирать мнение»3. Эти воззвания, как и новое «Увещевание к православным христианам», написанное Феофилактом Лопатинским и распространенное в январе 1725 г. по епархиям от имени Синода, не дали почти никаких результатов.

Малоуспешными были также и специальные миссии, которые отправлялись в главные центры старообрядчества для обращения раскольников. В качестве миссио

 

1 Описание документов и дел архива св. пр. Синода, т. 1, е.-572.

2 Полное собрание постановлений и распоряжений по ведомству православного исповедания, т. 2, № 450,

3 Там же, № 385, с. 30—42.

 

неров использовались лица из обращенных старообрядцев во главе с нижегородским епископом Питиримом, как лучше всего осведомленные в старообрядческой догматике. На эту меру возлагались большие надежды. Но осуществленные опыты оказались неудачными. Добытое страшными преследованиями и длительным изнурением после полемики с Питиримом «раскаяние» нижегородских староверов оказалось фиктивным, подстроенным в своекорыстных целях самим миссионером. Попытка обратить стародубских старообрядцев разбилась об их твердое сопротивление. В союзе со старообрядцами оказались многие местные помещики и администраторы. Ответы старообрядцев Северного Поморья на вопросы приехавшего к ним для состязания монаха Неофита оказались столь искусно составленными, что долгое время оставались без опровержения. В 1721 г. предполагалось послать миссионеров во многие городские центры старообрядчества, в том числе в Калугу, Вязники, Ржев, Тверь, Торжок, но в распоряжении Синода не было для этого «надежных» людей 1.

Трактуя по-своему правительственные указы, старообрядцы стремились максимально отграничиться от официальной церкви и администрации, потому они и не шли на словесные состязания, тем более что по опыту знали, насколько была фактически ненадежна провозглашенная «свобода мнения», ведь каждое выступление на публичном диспуте в защиту старой веры могло быть истолковано (и в действительности расценивалось) как строго наказуемая пропаганда «раскольничьей ереси».

Официальные постановления дают более смягченное представление о том, что действительно делалось на местах. Обычно исполнители царских указов в стремлении выслужиться или в расчете получить материальную выгоду значительно усиливали кары, возлагавшиеся на «отступников» от догматов официальной религии.

Но и «законные» меры были чрезвычайно тяжелы. По воинскому уставу 1716 г., предписаниями которого руководствовались при рассмотрении уголовных преступлений, за всякое «богохульство» полагалась мучительная казнь. Признание в высказанном сомнении о догматах веры вырывалось от подсудимого или свиде

 

1 См.: Описание документов и дел архива св. пр. Синода, т. 1, с. 572.

 

теля ужасными пытками — избиением кнутом, поднятием на дыбу и т. д.

Поскольку диспуты со старообрядцами почти ни к чему не приводили, в борьбе с ними правительство и православная церковь применяли гораздо более свойственные феодально-абсолютистскому государству чисто полицейские меры воздействия.

В 1716 г. было предписано взимать со всех старообрядцев, кроме живущих в пограничной местности, государственные подати в двойном размере, а с незамужних женщин — половину этой платы. В обнаружении старообрядцев активная роль принадлежала священникам, которые, как уже говорилось, должны были доносить властям обо всех, не приходящих на исповедь. От времени издания указа 14 февраля 1716 г. давался месячный срок для «добровольной» записи в раскол, «а буде во оный срочный месяц кто в покорении ко святой церкви быть не восхощет и в раскол не запишется, и станут жить тайно, таковым чинить гражданское наказание без милосердия» Однако, несмотря на угрозы, и эта мера мало что дала. Записывались в раскол лишь немногие, в основном те, кто старался использовать указ 1716 г. в своих целях, считая, что после оплаты повышенной подати они смогут спокойно пребывать в расколе и агитировать за него. Когда в 1720 г. «записных» старообрядцев Хамовнической слободы в Москве пытались насильственно вызвать на словесное состязание с агентом правящей церкви, то те, ссылаясь на указ 1716 г., от этого решительно отказались, говоря, что их «в раскольнической вере уволил быть царское величество»2. Неуспех и даже вредные для правительства последствия указа 1716 г. были констатированы в постановлении 12 декабря 1726 г. В нем же предписывалось со вступавших вновь в старообрядчество людей, если они после увещевания в Синоде и его органах от этого не откажутся, брать уже не двойной, а четверной подушный оклад, то есть вдвое по сравнению с платежом, установленным для старообрядцев в 1716 г.3

 

1 Собрание постановлений по части раскола, состоявшихся по ведомству св. Синода. Спб., I860, кн. 1, с. 1—2.

2 Описание документов и дел архива св. пр. Синода, т. 1, с. 572.

3 См.: Собрание постановлений по части раскола, состоявшихся по ведомству св. Синода, т. 1, с, 183»

 

Высокий двойной, а тем более четверной платеж вынести было трудно. Ввиду большого числа неплательщиков в 1722 г. было предписано, чтобы отказавшиеся внести деньги после «правежа» (телесного наказания) отсылались в работу — мужчины на галеры, а женщины — в прядильные дома

Инаковерующих, показавших особую твердость своих убеждений, после жесточайшего телесного наказания отправляли на каторгу. Чтобы усилить эту и без того страшную меру воздействия, в том же 1722 г. было дано распоряжение об отсылке «на вечную работу» вновь осужденных старообрядцев не в Сибирь, а в крепость Рогервик (Балтийский порт, Эстония), где условия жизни и работы были особенно тяжелы2.

Темницами для инаковерующих нередко служили монастыри, особенно когда осужденные были из духовного монашеского звания. Из ряда постановлений по ведомству Синода мы узнаем, что «преступники» против веры жили там в особо тяжелых условиях. Так, например, Синод распорядился в 1732 г. разослать раскольников, содержавшихся в Боровском монастыре, в другие монастыри, «дабы они, раскольники, в тех монастырях содержаны были в цепях и в железах и в трудах монастырских, под крепким присмотром неисходно»3 и в обязательном порядке отстаивали в монастырских церквах изнурительные богослужения. Строгая расправа с отступающими от официальных догматов веры предполагала широкое развитие системы слежки и доносов. Первыми доносчиками были священники, которые помимо обязанности сообщать обо всех неисповедующихся должны были уведомлять о раскольниках, узнанных ими и другими способами. В 1722 г. от Синода всему духовенству был разослан текст особой присяги. Произнося ее, священник, между прочим, говорил: «...раскольников по всем моим возможностям изыскивать и обличать всеусердно потщуся», о них архиерею «обязуюся неотложно доносить, страшаея тяжкого за неисполнение сей моей должности наказания»4. Как уже было сказано,

 

1 См.: Собрание постановлений по части раскола, состоявшихся по ведомству св. Синода, т. 1, с. 31.

2 См. там же, с. 64.

3 Там же, с. 225.

4 Там же, с. 39—40, 67,

 

быть доносчиком по всяким политическим делам предписывал церковнослужителям также и Духовный регламент.

Система доносов поощрялась и в среде не посвященных в духовный сан людей. Высший орган церковного управления постарался усилить слежку за старообрядцами и «богохульниками» в армии, среди солдат. По ходатайству Синода Сенат указал, «чтоб определенные командиры, как над полковыми так и над гарнизонными солдатами и матросами, имели прилежное смотрение, дабы они... по все годы исповедовались неотменно». За отставными служащими из рядового состава, определенными на «вечные квартиры», должны были наблюдать офицеры, губернаторы, воеводы и земские комиссары1. В 1723 г. Синод добился указа, чтобы в Военной коллегии его распоряжения принимались «с послушанием и присланных (из Синода) пред собою допускали и, по требованиям их, для взятия и сыску раскольников, обер-офицеров и солдат для посылок давали немедленно»2.

В тогдашних условиях свидетельство об отбытии в текущем году исповеди было непременным документом; для отъезжающих оно было таким же обязательным документом, как и паспорт3.

По указанию любого доносчика «духовный управитель» мог вторгнуться в дом старообрядца и осмотреть все его книги и рукописи. За хранение старообрядческих сочинений полагалась «жестокая казнь».

В законодательстве принадлежность к антицерковным движениям приравнивалась к самым значительным политическим преступлениям, и в этом с особой наглядностью проявлялся государственный характер церкви.

На представление Синода по вопросу о том, что делать с человеком, укрывающим раскольников или вообще потворствующим им, Петр поставил выразительную резолюцию: «...подлежит такой казни, как противник власти»4. Сенат и Синод неоднократно указывали на

 

1 См.: Собрание постановлений по части раскола, состоявшихся по ведомству св. Синода, т. 1, с. 177.

2 Там же, с. 71.

3 См. там же, с. 60—62 Указ 21 сентября 1722 г. «О ежегодном исполнении христианского долга исповеди и св. причастия, о получении от духовников письменных о том свидетельств».

4 Собрание постановлений по части раскола, состоявшихся по ведомству св. Синода, т, 1, с, 27 (Постановление 12 апреля 1722 г.),

 

то, что дела о раскольниках должны рассматриваться как «злодейственные», а следовательно, особенно тяжелым для подсудимого способом.

Старообрядцы лишались существенных гражданских прав, в том числе права выбора в общественные должности. Браки, совершенные по правилам старообрядческого культа, не считались действительными. Наконец, за отход от официальной церкви люди подвергались прямому осмеянию: раскольникам предписывалось под угрозой большого штрафа носить нелепое одеяние: нагрудник, ферез, крашеную, с лежачим ожерельем однорядку и сермяжный зипун со стоячим клееным козырем из красного сукна К Необходимо отметить, что большинство как перечисленных, так и других тяжелых мер против старообрядцев осуществлялось как раз в то время, когда главным средством борьбы с раскольниками правительство лицемерно объявило «свободные» диспуты для словесного исправления «заблудшихся».

Все более усиливались гонения на нехристианские религии, в особенности в районах юго-востока и Сибири. Будучи составной частью русификаторской политики царизма, миссионерская деятельность церкви восприняла все характерные черты этой политики. Подавляя и разрушая национальные формы быта и культуры подчиненных ему народов, царизм стремился предотвратить или по крайней мере ослабить возможность их борьбы против угнетенного состояния.

Миссионерской деятельностью долгое время занимался сибирский митрополит Филофей Лещинский со своими многочисленными помощниками. В 1712—1717,гг. насильственному крещению подвергались преимущественно народы, живущие по рекам Оби и Енисею. Вскоре миссионерство продвинулось дальше на восток. С 1720 г. объектом христианизации стали якуты и другие народы Восточной Сибири. Там это дело возглавлял Иннокентий Кульчицкий, епископ образованной в 1727 г. иркутской епархии. Насаждение христианства занимало большое место и в деятельности казанского епископа, управлявшего огромной епархией, в которую входили обширные земли Среднего Поволжья и Заволжья.

 

1 Собрание постановлений по части раскола, состоявшихся по ведомству св. Синода, т. 1, с. 62—63, 79—80. Указы 5 октября 1722 г. и б апреля 1723 г.

 

Опорными пунктами миссионерской деятельности были старые и вновь устраиваемые монастыри, церкви, миссионерские школы, остроги и крепости. В Сибири церкви строились обычно на казенный счет, а при заводах— на средства заводчиков. Внешние успехи «насадителей» православия были очень большие. Ретивые «веропроводники» за сравнительно короткий срок иногда «обращали» в христианство десятки тысяч человек. Но действительные результаты их деятельности были невелики по той причине, что подавляющая часть «обращенных» принимала новую веру фиктивно, уступая грубому насилию, а нередко и под воздействием приведенной миссионером военной силы. Сплошь и рядом иноверцев обращали в православие путем беззастенчивого обмана, вымогательства, а то и примитивной сделки: люди принимали новую веру за льготу в платеже оброка, иногда просто за холщовую рубаху, шапку, медный крест или какой-нибудь другой такой же незатейливый предмет, из тех, раздачу которых «новокрещенным» санкционировал специальный царский указ. Порой для повторного получения «подарков» одни и те же люди крестились по нескольку раз, формально увеличивая тем самым общее число крещеных и способствуя славе миссионера. Насилие было главным средством «обращения иноверцев». В 1706 г. Феофилакт Лопатинскому был дан наказ ехать в Западную Сибирь и силой истреблять там кумиры и кумирницы, а на их месте строить церкви, часовни и ставить иконы, давая льготы «новообращенным» по отбыванию государственных повинностей 1. Естественно, при этом не обходилось без энергичных протестов населения. Многие миссионеры, отличавшиеся наибольшей жестокостью, погибли от руки мстителей за поруганную непрошеным вторжением древнюю веру.

Среди массы рядового духовенства шел процесс обнищания. В 30-х годах предоставление незначительных льгот священнослужителям в отправлении личных повинностей сочеталось с массовыми их разборами в рекруты. В 1744 г. правительство распорядилось записывать в подушный оклад и в связи с этим закреплять за посадами, заводами и помещиками или отдавать в сол

 

1 ПСЗ-1, т. 5, № 2863.

 

даты лишних церковников с их детьми и детей священнослужителей. Регламентация содержания приходского духовенства не была проведена. В селах служители церкви обычно наравне с крестьянами должны были заниматься земледелием. «Сельские попы питаются своею работаю, и ни чем они от пахотных мужиков неотменны»1,—писал И. Т. Посошков. Налоги взимались с них теми же способами, что и с простого народа.

Безработные и беглые священники странствовали в поисках заработка; большое количество их скапливалось в Москве. Полицейские меры борьбы с «волочащимися попами» не приводили к прочным результатам.

С другой стороны, из общей массы духовенства все более выделялся слой привилегированных лиц духовного звания, для которых служба в церковно-бюрократических учреждениях была источником всяческого преуспевания.

Организованная вместо Монастырского приказа в 1726 г. Коллегия экономии с 1738 г. была переведена из ведомства Синода в ведомство Сената, в связи с чем управление монастырскими земельными имуществами и крестьянами вновь отошло от церковного ведомства. Однако такое положение продолжалось недолго. Между церковью и правительством вновь установился тесный контакт. В 1744 г. Коллегия экономии была закрыта, и ее функции отошли к Канцелярии синодального экономического правления. 40-е годы и начало 50-х оказались благоприятными для монастырей, особенно для некоторых из них. Так, излюбленный императрицей Елизаветой Петровной Троице-Сергиевский монастырь, в 1744 г. переименованный в лавру, получил ряд особых привилегий.

Колебания в правительственной политике во второй четверти XVIII в., связанные с переоценкой реформ петровского времени, в большей степени сказались в среде высшего духовенства. При преемниках Петра I противники церковных реформ энергично выступали против нововведений и в первую очередь против главного помощника Петра по делам церкви Феофана Прокоповича. Борьба вокруг вопроса о церковной политике выра

 

1 Посошков И. Т. Книга о скудости и богатстве и другие сочинения. М„ 1951, с. 34.

 

зилась в длительных расследованиях по обвинениям, выдвинутым против Феофана Прокоповича и касающимся как общей системы его взглядов, так и мелких поступков. Нападкам подвергались не только Прокопович, но и другие сподвижники Петра по церковным реформам. Обвинителями же выступали большей частью лица, поднявшиеся при Петре и занявшие видные и прибыльные должности в церковной администрации.

Первым противником новых порядков выказал себя вице-президент Синода Феодосий Яновский. Бывший активный деятель по устройству церкви на новых началах, он еще в 1734 г. выступал в Синоде против ограничений доходов духовенства, а позднее по поводу смерти Петра заявил: «...вот-де только коснулся духовных дел и имений, и бог его взял» К Эти откровенные заявления привели к тому, что лишенный сана Яновский был заточен в тесную каменную тюрьму Николо-Карельского монастыря и содержался там очень строго. Он умер через четыре месяца после отправки его в монастырь.

Претендентом на руководство церковью выступил ростовский архиепископ Георгий Дашков, бывший активный помощник Шереметева по усмирению Астраханского восстания и архимандрит Троице-Сергиевского монастыря. Как показало заведенное на него следственное дело, Дашков был большой любитель широкой и привольной жизни, обставленной с необычайной роскошью. В поездках по монастырям, приписанным к Троице-Сергиевскому монастырю, его сопровождало до 150 монастырских служителей; при этом использовались до 200 лошадей, растрачивались в большом количестве столовые припасы и, как говорилось в обвинении, «от многого его тамо житья наносится крестьянам великое разорение»2. Дашков выразил Екатерине I недовольство по поводу обложения монастырей большими поборами и отстранения архиереев и настоятелей монастырей от управления их имениями3. Он подготавливал контрреформу, вплоть до восстановления патриаршества, причем лично себя прочил на пост главы русской церкви.

 

1 Чистович И. А. Феофан Прокопович и его время, с. 151.

2 Описание документов и дел архива св. пр. Синода, т. 1, № 33, с. 15.

3 См.: Чистович И. А. Феофан Прокопович и его время, с. 189-

 

Георгий Дашков тайно, с помощью подставных лиц, вел борьбу со своим главным противником Феофаном Прокоповичем. Обвинителями последнего попеременно выступали судья псковского архиерейского дома Маркел Радышевский и бывший директор типографии Михаил Аврамов. Против Прокоповича распространялись анонимные подметные письма с критикой реформ петровского времени, выставлявшие Ф. Прокоповича то тайным агентом римского папы, то протестантом. Не осмеливаясь обвинять самого Петра в «кальвинской и лютеранской ереси», доносчики утверждали, что царь якобы был введен в заблуждение приближенными к нему лицами, и в первую очередь псковским епископом Феофаном Прокоповичем.

В первом своем донесении М. Радышевский предлагал все книги, напечатанные с 1722 г. в Александровско-Невском монастыре, «от церкви святой отринуть», а их авторов отлучить от церковного общества. Второе его донесение содержало подробную критику Духовного регламента, который был подписан Петром будто бы лишь по безграничному его доверию к Феофану Прокоповичу. Маркел Радышевский, выполняя волю претендентов на место патриарха, возражал против коллегиального управления церковью и особенно много места уделял прославлению монашеской жизни.

Бывший директор типографии Михаил Аврамов, удачно скрывавший до времени под маской образованного и передового человека косные, враждебные делу Петра взгляды, в 1730 г. сочинил облеченную в автобиографическую форму записку, в которой обвинял уже умершего в заточении Феодосия Яновского, а также Феофана Прокоповича и Гавриила Бужинского не только в «еретичестве», но и в безбожии. В другой записке, представленной Аврамовым Анне Иоанновне, он развернул программу контрреформ, причем одним из пунктов этой программы было восстановление патриаршества. Осуществленное в напряженной обстановке второй четверти XVIII в. тверским и кашинским архиепископом Феофилактом Лопатинеким издание залежавшейся рукописи Стефана Яворского «Камень веры» (1728 г.), естественно, вызвало сильную реакцию. Вокруг этого направленного против протестантства посмертного труда бывшего местоблюстителя патриаршего престола разгорелась полемика. Защищая «Камень веры», тверской архиепископ проявил себя противником Феофана Прокоповича и тайным сторонником патриаршества. В следствие по делу Феофилакта Лопатинского было втянуто несколько его единомышленников, составлявших в тверской епархии кружок тайной реакционной оппозиции. Церковнослужители, поднявшие головы после смерти Петра, всячески чернили реформы его времени,

 

Антицерковные движения и борьба с ними православной церкви в первой половине XVIII в.

В первой четверти XVIII в. происходили существенные преобразования во всех сферах общего и административного устройства. В связи с этим появилось множество людей, потерявших прежние источники средств к жизни и не нашедших своего места в изменявшейся социальной и сословной структуре. В городах росло количество пауперизированного населения, складывавшегося из представителей всех общественных прослоек, в том числе чиновников и церковнослужителей. Вся эта масса жизненно неустроенных людей была благоприятной средой для распространения разного рода антиправительственных и антицерковных слухов и толков.

В Синод и органы надзора приходило немало сообщений о безместных церковнослужителях и бросивших свои кельи монахах, которые ходили по городам и селам с возбуждающими народ речами о наступивших «последних временах», о царе-«антихристе», который изменил греко-российской церкви, и о близком и грозном «конце мира» как о неизбежной расплате за все прегрешения. Отвлеченные высказывания нередко сочетались с призывами к конкретным политическим действиям. Близкий к кругам столичного духовенства переписчик книг Григорий Талицкий в 1700 г. призывал народ отступиться от Петра I, не платить податей и не слушаться царских указов. Государственный переворот, по мысли Талицкого, должен был начаться от разосланных по городам стрельцов Круг лиц, привлеченных по его делу, состоял почти исключительно из духовенства — от рядовых служителей церкви и до тамбовского архиерея включительно. Иногда речи бунтующих проповедников отличались особым радикализмом. Примером такого проповедника, возвещавшего «новую религию», может служить беглый монах Геронтий, который ходил по городам Среднего Поволжья с проповедью о том, что «кроме человека несть бога, а троица есть человек, то есть отец — ум, сын — слово, которым говорим, дух же исходен есть дыхание человеческое»2. Геронтий призывал народ оставить все церковные обряды и не слушаться церковнослужителей. Его выступление не было единичным, изолированным фактом. Заметную роль монахи играли и в некоторых сектантских организациях, которые по мере привлечения в них людей иного социального круга, перерастали в массовые объединения, причастные к народному антикрепостническому движению. Примером подобной эволюции может служить история московской общины секты «христовщины».

Прибывший в 1710 г. в Москву бывший стрелец, а позднее купец Прокопий Лупкин нашел здесь среди обитателей обедневших монастырей приверженцев секты «христовщины», которая на протяжении первой половины XVIII в. трижды была объектом больших правительственных расследований. Одним из главных центров «христовщины» в городе был безвотчинный Ивановский монастырь, где сектантской организацией или «кораблем» заправляла монахиня Анастасия (Агафья) Карпова. К сектантам из монахов и монахинь тянулись посадские люди и крестьяне. Сравнение сословного состава московских сектантов, привлеченных к следствию по двум процессам, показывает, что за время с 1733 по 1745 г. удельный вес крестьян среди них повысился, а количество монахинь и монахов, наоборот, сократилось 3.

 

1 См.: Есипов Г. Раскольничьи дела XVIII столетия. Спб., 1861, т. 1, с. 60—61.

2 Описание документов и дел св. пр. Синода, т. 3 (1723 г.). Спб., 1878, № 9, с. 7—8.

3 См.: Нечаев В. Дела следственных о раскольниках комиссий в XVIII в. Описание документов и бумаг, хранящихся в Московском архиве министерства юстиции, М., 1889, кн. 6, с. 166—169,

 

Особую группу в религиозно-оппозиционном движении составляли организации, в которые входили преимущественно представители городских ремесленников и интеллигенции.

Таким был кружок московских «еретиков-иконоборцев», возглавлявшийся лекарем Дмитрием Евдокимовичем Тверитиновым, открытый в 1713 г. Этот кружок состоял из квалифицированных ремесленников: лекаря, цирюльника, ювелира, из учеников Славяно-латинской школы, торговцев хлебом и овощами и других представителей московского посада. В доме Тверитинова на Покровке они собирались для бесед, в которых развивались весьма смелые мысли. Их кружок не был замкнутым. В дом Тверитинова приглашались посторонние люди, проводились беседы в торговых рядах и в частных домах москвичей. Показательно, что к следствию над «иконоборцами» было привлечено до 50 лиц, с которыми они вели свои «еретические» беседы. В числе тех, с кем рассуждал Тверитинов о догматах веры, были рядовые посадские, ученый Л. Магницкий, московский вице-губернатор Ершов, даже префект славяно-латинских школ С. Прибылович и начальник Монастырского приказа И. Мусин-Пушкин. Последний утверждал, что Тверитиновым и его товарищем Михаилом Косым «не одна тысяща прельстишася» 1. Учением Тверитинова интересовались не только в Москве, к нему приходили горожане и из других городов2.

В ходе следствия раскрылось, что Д. Тверитинов склонен был трактовать тексты из Библии иносказательно. Он отвергал всю православную догматику и обрядность и разоблачал догматы, противоречащие здравому смыслу. Об одном из церковных таинств, причастии, при совершении которого раздавали верующим под видом частицы «тела и крови Христа» кусочки просвиры, вымоченные в вине, Тверитинов говорил следующее: «Како един Христос может быть повсюду разделяем и раздробляем и снедаем в службах, которые бывают во всем свете в един день и един час? Ибо в том-де я вельми усумневаюсь» 3.

 

1 Описание документов и дел св. пр. Синода, т. 2, ч. 1, № 187, с. 310.

2 См. там же, с. 301.

3 Списки с тетрадей и листы Тверитинова.—Описание документов и дел св, пр. Синода, приложение № 15, с. 299—300.

 

Поклоняющихся иконам Тверитинов называл «идолопоклонниками»; он отвергал также почитание креста, потому что крест—«древо бездушное». «Егда-де у кого сына убьют ножем или палкою,— говорил этот лекарь-«еретик»,— и тое-де палку или нож того убитого отец как может любить? Тако де и бог, как то древо может любить, понеже на нем распят сын его». Он отвергал обычай возжигать свечи перед иконами, чтобы «увеселять бога»: «богу что в огне треба, Он-де сам всем свет дал»

Тверитинов отвергал церковные предания, церковную обрядность и все церковные учреждения, которые, по его словам, созданы были лишь для корыстных целей их служителей. На вопрос приходского священника, признает ли он церковь, Тверитинов ответил: «Я-де сам церковь»2. Двоюродный брат Дмитрия цирюльник Фома Тверитинов также заявил, что он не поклоняется иконам, так как они сделаны человеческими руками, не почитает «мощей» и не признает причастие за священнодействие3..

Тверитинов и его единомышленники не были атеистами, поскольку ими владела идея бога и они признавали необходимость духовного, то есть без посредства священника и без церковных атрибутов, поклонения богу. Тем не менее смелое для своего времени учение Тверитинова является ярким и интересным эпизодом в истории русского свободомыслия.

Московский еретик был знаком с протестантской литературой, но постоянно утверждал на следствии, что его система взглядов сложилась самостоятельно. По своему радикализму он оставил, за собой лютеранство, в приверженности к которому его обвиняли.

В вопросе о мерах борьбы с еретичеством местоблюститель патриаршего престола С. Яворский разошелся с царем. Яворский был сторонником решительной и жестокой борьбы с противниками церкви. «Еретиков достойно и праведно есть убивати»,—писал Яворский, потому что якобы «самем еретикам полезно есть умрети,

 

1 Списки с тетрадей и листы Тверитинова,—Описание документов и дел св. пр. Синода, приложение № 15, с. 305, 309.

2 Там же, с. 297.

3 Там же, с. 277—278.

 

и благодеяние тем бывает, егда убивается»1. Петр не разделял инквизиторских воззрений Яворского. Он передал расследование дела в Сенат и сделал выговор местоблюстителю за слишком поспешные и резкие суждения. В результате за свое «вольномыслие» поплатился жизнью лишь двоюродный брат Дмитрия Тверитинова Фома. Он, уже находясь под арестом, ухитрился пробраться в Благовещенский собор Московского Кремля и там косарем рассечь икону. Остальные подсудимые были отлучены от церкви и отданы в услужение и под надзор духовным лицам, но потом, объявив о своем отречении от «ересей», были восстановлены в правах.

Перечисленные противоцерковные выступления в первые десятилетия XVIII в. носили единичный характер; они, как мы видели, возникали преимущественно в среде горожан. Массовое же неприятие официальной церкви, крепко связанной с абсолютистско-феодальной системой, имело своей основной социальной базой крестьянство. Это — комплекс многообразных общественных течений, обнимаемых термином старообрядчество. Им были еще чужды те антиконфессионалистские тенденции, которые возникали в организациях городских просвещенных людей. Основные течения старообрядчества внешне шли под лозунгами борьбы за нерушимость старой догматики и церковной обрядности. Феофан Прокопович справедливо упрекал противников официальной церкви в излишней приверженности к культовым формам, в разжигании борьбы по поводу мелочных обрядовых вопросов. Однако, вопреки своим принципиальным установкам, старообрядчество прогрессировало, изменяло свою систему взглядов и правил, все более дробясь "на ряд противоборствующих течений. В спорах и расхождениях между ними значение вопросов отвлеченной догматики все более падало, и на первый план выдвигалось обсуждение в основном уже светских проблем: об отношении к царской власти и к господствующей церкви, о допустимости браков вообще, и в том числе не оформленных в установленном церковью порядке, и т. д.

 

1 Самарин Ю. Ф. Стефан Яворский и Феофан Прокопович, с. 240—241.

 

История старообрядческих организаций показывает, что они самым тесным образом были связаны с такими закономерно развивающимися явлениями в народной жизни, как вызванные усилением крепостной системы массовые побеги крестьян и горожан; с процессом внутренней колонизации, с освоением окраинных земель, с ростом городов, с первыми этапами складывания в промыслах новых капиталистических отношений. Именно эти глубинные прогрессивные явления в социально-экономической жизни страны и составляли основу тех течении в старообрядчестве, которые были связаны с широкими общественными движениями.

Наиболее крупные и влиятельные старообрядческие организации складывались в окраинных районах страны, куда устремлялись беглые люди и где более свободно, чем в центре, развивались новые социально-экономические формы.

В 1722 г. Синод должен был признать, что старообрядчество не поддается «разнообразному церковных пастырей врачеванию» и что раскол по сравнению с временами царя Алексея Михайловича «люто расплодился и многих повредил» 1.

Правительству не удалось получить сколько-нибудь точных сведений о числе старообрядцев в государстве. Судить об этом по числу лиц, плативших повышенные раскольничьи подати, было нельзя, таковые лица составляли только небольшую часть старообрядцев, чаще всего их зажиточную верхушку, дорожившую своим спокойствием и примиренностью с властями. К 1724 г. на учете по уплате высоких податей состояло 14 043 старообрядца (7264 женщины и 6779 мужчин) 2. В основном же староверие оставалось тайным.

Однако и без статистических сведений было ясно, что число старообрядцев значительно выросло по сравнению с прошлым веком. Об этом свидетельствовали многочисленные процессы раскольников, цифровые данные по отдельным областям и разрастающиеся старообрядческие поселения.

В истории старообрядчества первая половина XVIII в.

 

1 Описание документов и дел св. пр. Синода, т. 2, ч. 1, с. 168

2 См, там же, т. 4 (1724 г.), № 331, с. 323—324.

 

имела особое значение не столько в связи с его значительным количественным ростом, сколько потому, что в этот период сложились или наметились основные направления староверческого движения.

Главными районами распространения старообрядчества в первой половине XVIII в. были Заонежье, Среднее Поволжье, леса Белоруссии и Северной Украины, а также донские степи. В северной полосе преобладала; беспоповщина, а в центре и на юге — поповщина.

На рубеже XVII и XVIII вв. четче определилось разделение между этими двумя основными течениями в старообрядчестве. Беспоповщина, признающая возможность обходиться без установленной в обычном порядке церковной иерархии, не случайно получила преимущественное распространение на севере и северо-западе. Ведь именно там скапливались в большом количестве беглые люди из деревень и городов, порвавшие с патриархальными формами быта.

Первой из числа старообрядческих беспоповщинских общин, выросших в условиях вольной колонизации северного края, была Выговская пустынь (община, общежительство), возникшая еще в последние годы XVII в. в северо-восточной части Прионежья на реке Выге. Руководимая братьями Андреем и Семеном Денисовыми, Выговская община в первой трети XVIII в. переживала период своего расцвета. Напряженная литературно-творческая работа руководителей общины способствовала тому, что она стала признанным центром всей беспоповщины. Ее авторитет среди старообрядцев был чрезвычайно высок и за пределами олонецкого края.

Возвышению Выговской общины содействовали также ее хозяйственные успехи и ее официальное признание со стороны государства. В 1705 г. в связи с припиской к Олонецким заводам за ней было признано право на известное самоуправление. В 1711 г. поморские старообрядцы приобрели право беспрепятственно заниматься торгами и промыслами, а потом были освобождены от двойной подати.

За первую треть XVIII в. поморская община старообрядцев-беспоповцев благодаря своей хозяйственной деятельности и полученным от правительства привилегиям превратилась в своеобразный городок или слободу и стала центром притяжения для людей, самочинно покинувших города и деревни центральных районов страны. Часто эти люди уже не находили себе места в общине, а поселялись за ее стенами, образовывая особые, но так или иначе связанные с главной обителью скиты и поселки. В 1705 г. община пополнилась новым женским отделением на реке Лексе (отсюда она иногда называлась Выголексинской). По переписи 1723 г., в Выговской общине числилось 300 податных лиц мужского пола 1, но официальный учет, очевидно, не смог охватить всего населения. Местные власти сообщали, что в 1726 г. олонецких старообрядцев было 1716 человек, в 1727 г.—2291, в 1729 г.—до 12 448 человек2.

Усложнение экономической жизни старообрядцев на севере Европейской России сопровождалось его социальной дифференциацией, а это, в свою очередь, порождало идейные разногласия и трения. Широкая торгово-промышленная деятельность жителей Выголексинской общины приводила к деловым контактам их руководителей с правительственными инстанциями, от которых старообрядческая община получила немаловажные льготы. То, что эта раскольническая организация была фактически узаконена и как бы признана царской администрацией, объясняется в немалой степени ее ролью в установлении относительного порядка в крае, самовольно заселяемом беглыми людьми. В ответ на правительственные льготы руководители Выговской общины должны были идти на компромисс с царизмом и правящей церковью. В отличие от Выговской общины старообрядческое население раскинутых по ее окрестностям сел в сделки с властями не входило.

Значение различия в социальном быте старообрядцев, живших внутри стен общины и вне их, для формирования их идейного облика наиболее ярко проявлялось в дни правительственных репрессий, когда в места расселения старообрядцев в северном крае прибывали правительственные экспедиции для наведения там «порядка».

 

1 Любомиров П. Г. Выговское общежительство. М,— Саратов, 1924, с. 34.

2 Есипов Г. Раскольничьи дела XVIII столетия, т. 1, с. 318. Очевидно, такой необычайно быстрый рост численности населения скитов надо отнести в значительной мере за счет усовершенствования его подсчета,

 

Одна из таких экспедиций 1722 г. возглавлялась уже упоминавшимся нами агентом правящей церкви иеромонахом Неофитом. Для начала дискуссии с выговцами он предложил им ответить на 106 вопросов. Ответы на них составили обширное сочинение под названием «Поморские ответы», которое умеренным течением беспоповцев (так называемым «поморским согласием») признавалось главным догматическим сочинением. (Его авторами были: братья Андрей и Семен Денисовы и Трифон Петров.)

Насколько поморцы отошли от основ старообрядчества и продвинулись к примирению с реформированной Петром I политикой самодержавия и официальной православной церковью, показывают некоторые фрагменты текста «Поморских ответов». Старообрядцы отстаивали право на соблюдение принятых ими форм культа, однако не пошли на осуждение официальной церкви, на которое их провокационно вызывал «вопрошатель» Неофит. «Новостей от никоновых лет, новопечатными книгами внесенных, опасаемся,— писали поморцы,— судом облагати ваше учительство мы, последние скитяне, не дерзаем» К Так выговцы уклонились от занимавшей большое место в прежней старообрядческой литературе критики «никоновских нововведений». Существенный сдвиг произошел у них и в вопросе об отношении к самодержавному правительству России. Руководители Выга не только не объявляли Петра 1 «антихристом», что обязательно содержалось в прежних старообрядческих сочинениях, но заявляли о том, что не сомневаются в его «богопоставленном самодержавствии». Андрей Денисов со своими товарищами не осуждали Синод и обещали «честно почитать» архиереев и «прочих от бога, почтенные всероссийские градоправителей и военачальников персоны». «Поморские ответы», именуя Петра I новым его титулом «императора и отца отечества», прославляли его за то, что он «от всех стран охраняет Россию, всеми храбрости могутствы утверди россияны, всеми правосудия уставами упремудряет великороссийское множество»2. Одобрение гражданской и военной деятельности Петра было продиктовано не только трудными обстоятельствами, в которых находились беспоповцы во время написания

 

1 Поморские ответы. Издание Московского старообрядческого братства (без места и даты), с. 400.

2 Там же, с. 401—402, 505.

 

своих ответов. Оно отражало и тот фактический контакт, который установился между светской властью и руководителями выговского старообрядчества к 20-м годам XVIII в. В «Поморских ответах» проявился отход верхушки старообрядцев-беспоповцев от радикальных позиций, который произошел на почве завершившегося буржуазного перерождения Выговской общины.

Поморцы в своих «Ответах» решительно протестовали против обвинения их в «смущении» народа и наталкивании его на незаконные против государства действия, в том числе на самосожжения. Они указывали на то, что умышленно «отбежали» от народного смущения, укрывшись в пустыни, и давали свое объяснение причины народного волнения, которую видели в нетерпимой политике правительства в отношении приверженцев старой веры: «Гонительные случаи зело расширяют народное ведение» и потому «сомневающиеся о новинах» народы «умышление имеют» 1.

С этими мыслями, содержащимися в «Поморских ответах», перекликаются разделы из другого важного документа руководителей Выговской организации — «Устава Выговского общежительства», в которых регламентировались с учетом установления контакта с правительственными и церковными властями прием переселяющихся в северный край людей и способствование их укоренению там. В упомянутом «Уставе» содержится наставление, как действовать тем членам общины, которым поручалось встречать приходивших в нее новых людей: «Приходящих людей расспрашивать, кто они такие и откуда, чтобы были незазорные, не беглые, ни боярские (то есть не были бы беглыми крепостными людьми), имевшие у себя отпускные прямые, крепко стараться разузнать об этом и, расспросивши их, докладывать настоятелям». В том же «Уставе» указывалось, как отвечать на нужды бедняков: «...нищим казначей сам по себе ничего давать не дерзает, но только должен запасати ветхой обуви, старых одежд, также заплат, подошв и прочей подобной мелочи, и отдавать это городничему, и той нищим да раздает». По-иному принимались в общине люди состоятельные, делавшие свои вклады в казну общины. «Людей честных или доброхотов, пита

 

1 Поморские ответы, с. 485—486.

 

телей братских», надлежало, по «Уставу», принимать во внутренних «покоях», «покоить сколько можно, и с честью отпустить»

Как видно, главный центр «вольной колонизации» севера Европейской России — Выговское общежительство — принял на себя, в сущности, чисто полицейские функции по отношению к своим одноверцам. Это послужило одной из причин благоприятного отношения к выговцам правительства.

Перерождение главного центра старообрядческого поморья не могло не вызвать трений между ним и его сельским окружением. Обитатели окрестных поселков сохраняли свой прежний патриархально-крестьянский быт, хотя и были приписаны к Олонецким металлургическим заводам. Оснований к сближению со светской администрацией и церковью у них не было. Они по-прежнему их чуждались, не изменяя установленным в старообрядчестве правилам поведения.

На этой почве происходило разделение беспоповщины северного края на различные толки. Со временем это разделение приобрело общероссийские масштабы. От приверженцев позиции, изложенной в «Поморских ответах» (это умеренное течение в беспоповщине получило наименование «поморского согласия»), отделились старообрядцы-крестьяне, осуждавшие этот компромисс. Такова была основа выделения толков федосеевцев (наименование свое он получил по имени зачинателя движения дьячка Феодосия Васильева) и филипповцев (названного по имени бывшего стрельца Филиппа, который покинул Выговскую общину, не простив соглашательство ее руководителей по отношению к властям).

Степень расхождения между разными группами беспоповцев и характер их разногласий особенно четко проявились в трудные годы очередных «выгонок» (как называли старообрядцы нашествия агентов правительства и официальной церкви).

Суровые меры против старообрядцев были приняты руководителем карательной экспедиции 30-х годов О. Т. Квашниным-Самариным. В 1738 г. он подверг аресту многих обитателей Выговского общежительства. Од

 

1 Барсов Е. Уложение братьев Денисовых (материалы для истории поморского раскола).—Памятные книжки Олонецкой губернии за 1868—1869 годы. Петрозаводск, 1869, с. 95, 101, 102.

 

нако они выражали полную покорность гражданским властям. Находившийся под арестом С. Денисов поручил одному из сочленов общежительства, Ивану Филиппову, объехать окрестные поселения беспоповцев, чтобы убедить пойти на соглашение с карателями, располагавшими значительными военными силами, и выразить (заодно с выговцами) покорность властям. В своей «Истории Выговской старообрядческой пустыни» Иван Филиппов описал постигшую его неудачу в выполнении поручения С. Денисова. Выехав за ворота общежительства, он встретился с возбужденной массой крестьян-старообрядцев, отнюдь не склонных к послушанию. Большинство их было готово перед лицом правительственного нашествия укрыться в более дальних лесистых местах Севера. Мало того, Иван Филиппов встречал партии вооруженных старообрядцев, готовых к столкновению с отрядом Квашнина-Самарина, чтобы заставить его отступить, освободив перед этим арестованных старообрядцев 1.

Но сокрытие в лесах не спасало непокоряющихся старообрядцев от преследования правительственными войсками. Настигнутые в местах своего нового поселения, старообрядцы прибегали к последней форме выражения своего протеста—к самосожжению. В первые десятилетия XVIII в. самосожжений было немало. Интересны некоторые подробности этих трагических происшествий, зафиксированных в документах.

Против утверждения, распространенного в официальных документах, о том, что самосожжение было лишь проявлением дикого фанатизма, говорит тот несомненный факт, что самосожжение нередко бывало фиктивным: пользуясь пожаром, старообрядцы незаметно для воинской команды скрывались в лесах2.

В письмах, переданных карателям, старообрядцы сообщали, что гибнут не только за старую веру, но и в знак протеста против распространенного мздоимства, против неправых действий духовных и гражданских властей. Люди, обрекшие себя на «самоохотное сожжение», но захваченные карателями, объясняли им свое решение безысходным положением, в котором они находились

 

1 Филиппов И. История Выговской старообрядческой пустыни. Спб., 1862, с. 139.

2 Доклад Ф. Прокоповича Синоду 1734 т.—Сапожников Д. И. Самосожжение в русском расколе. М., 1891, с. 62.

 

в связи с непосильными поборами. Организаторам самосожжения в Томской провинции в 1756 г. удалось собрать несколько сот человек крестьян после того, как они ездили по деревням и говорили жителям: «...за многими ныне народными тягостями ни один человек в мире спасти себя никак не может» К Наставник С. Шадрин объявил предводителю правительственного отряда, что гибнут они потому, что «в церкви ересь», но стоявшие за ним 30 человек сказали, что если им выйти из подготовленного к поджогу помещения, то нечем будет платить налогов и что они умирают потому, что разорены поборами и казенными работами2. Аналогичные заявления делались и во многих других случаях.

Некоторые обстоятельства подготовки к самосожжению показывают, что старообрядцы-крестьяне избирали пассивную форму протеста не по идейным соображениям, а по другим причинам. Если бы старообрядцы были достаточно сильны, их действия носили бы другой характер. Недаром же у них при себе часто были оружие и порох в количестве большем, чем это нужно было для ускорения поджога. Бывали случаи, когда самосжигающиеся, прежде чем поджечь помещение, в котором находились, стреляли в осаждающий их отряд правительственных войск.

Как уже отмечалось, среди крестьянского старообрядческого населения Севера Европейской России сохранение старого культа и бытовых ограничений соблюдалось строго. На этой почве между поселенцами вне Выговской общины и руководителями этой общины возникали глубокие разногласия. Все же и среди противников беспоповцев поморского толка намечались проявления нового времени. Для развития свободомыслия и не скованного обрядами житейского поведения отход от канонического православия, располагающего различными сильными способами воздействия на людей, открывал возможности для более полного проявления личности. В этом отношении показателен пример федосеевского толка, отделившегося от поморского беспоповства еще в конце XVII в. на почве строгого следования старым культовым и бытовым нормам, от которых «поморское согласие» постепенно от-

 

1 Доклад Ф. Прокоповича Синоду 1734 г.— Сапожников Д. И» Самосожжение в русском расколе, с. 120,

2 См. там же, с. 131.

 

ходило. Федосеевские руководители требовали от своих единоверцев признания духовных сочинений лишь дониконовских времен, обязательного безбрачия и соблюдения других бытовых ограничений. Однако в первые десятилетия XVIII в. в руководящих кругах федосеевского толка появилась группа молодых людей, откровенно выступавших против следования старым правилам. Весомость этой группы смутьянов усиливалась тем, что в ее рядах был сын зачинателя толка Феодосия Васильева Евстрат Федосеев. Вместо того чтобы, согласно обычаю, унаследовать дела отца как руководителя старого толка старообрядчества, Евстрат пренебрегал правилами толка. На собрании своей общины он, отвечая на укоры старцев, откровенно говорил, что не признает абсолютную правильность старых книг, в которых, по его мнению, есть несовершенства. Поэтому он разрывал или переклеивал книжные тексты. Для того чтобы произвести еще большее впечатление на своих единоверцев, возмущенных его поведением, Евстрат при народе утопил в озере часть духовных книг, которыми пользовались старообрядцы. Бравируя своим свободомыслием, он признавался, что почитает табак, как обычную траву, и даже приготовляет из него для себя щи. Евстрат Федосеев, как и его сотоварищи, не отрекался от того, что живет в фактическом браке. Группа Евстрата устраивала своеобразные демонстрации своей вольной жизни, разъезжая на лошадях вместе со своими невенчанными женами.

Этот пример глубокого раскола в одном из самых строгих толков старообрядчества весьма показателен. Он свидетельствует о том, какое большое воздействие оказывали веяния нового времени даже на людей, казалось бы закостеневших в складе своего быта и мышления. Утерявшие всякий смысл догматические положения и омертвевшие правила поведения уже не сдерживали молодые горячие головы: озорные протесты вольномыслящих староверов были естественным ответом на закосневшие требования религии.

В первой половине XVIII в. во всех звеньях православия— официального и гонимого властями, в верхних, средних и нижних этажах иерархии —имело место по своей сущности единое явление: наступление на омертвевшую религиозную догматику новых, гуманистических течений. Они не могли еще освободиться от религиозного облачения, но сильно преобразовывали старые каноны. Это явление базировалось на крепнувших в стране новых, буржуазных отношениях.

 

Духовенство во второй половине XVIII в.

Вопросы устройства духовенства в имущественном и сословно-правовом отношениях занимали большое место в правительственной деятельности второй половины XVIII в.

В последние годы правления Елизаветы Синод, лишенный президента с 1722 г., когда скончался Стефан Яворский, состоял всего из семи членов, но и при таком неполном своем составе он успешно отстаивал интересы духовенства и делал это нередко в ущерб государству. Этому, несомненно, способствовало большое влияние, которым пользовались отдельные члены Синода (особенно первенствующий среди них архиепископ новгородский Дмитрий Сеченов) в высших придворных кругах, и благоволение к ним императрицы. Личная связь Елизаветы с высшим органом церковного управления поддерживалась также через ее духовника Федора Дубянского, который был введен в число членов Синода.

По сравнению с первым десятилетием XVIII в., когда выдвигались такие деятели, как Феофан Прокопович и люди его круга, высшее духовенство середины столетия было отмечено идейной скудостью. По своему образу жизни и воззрениям оно все больше приближалось к дворянской знати. Забота о поддержании престижа духовенства и оберегание больших богатств церкви — вот что более всего занимало руководящие церковные круги во второй половине XVIII в.

Представителям светской власти в Синоде — обер-прокурорам— стоило больших трудов преодолевать сопротивление синодальных членов в тех случаях, когда обнаруживались их антигосударственные намерения. Записки бывшего обер-прокурора Синода Якова Петровича Шаховского хорошо обрисовывают взаимоотношения между представителем государственного надзора и синодальними членами, осложненные вмешательством Елизаветы и А. Г. Разумовского, от которого церковники всегда получали поддержку. Трения между обер-прокурором и Синодом возникали по мелким, но характерным для того времени поводам, как, например, незаконно увеличенное жалованье, которое получали члены Синода, умышленное сокрытие ими сведений о состоянии монастырских имуществ и епархиальных доходов, снисходительное отношение к неблаговидным поступкам отдельных представителей духовенства 1. Хотя Шаховской стремился не обострять отношений с синодальными членами и, по его выражению, старался «говорить и писать о делах, охраняясь, чтоб не быть несправедливо досадителем», все же много раз он в результате клеветнических доносов оказывался в опале.

Синод добивался быстрой смены обер-прокурора, как только государственный надзор в чем-либо существенном задевал интересы духовенства.

Наиболее серьезные трения между светской и церковной властью возникали в середине века по вопросу о судьбе земельного имущества и крестьян, принадлежавших монастырям и церковным организациям. Хотя (за единичными исключениями) духовенство не решалось открыто выступать в защиту своих интересов, все же, оказывая постоянное сопротивление мероприятиям правительства, оно в значительной степени тормозило дело секуляризации церковных имений.

Как уже говорилось, в 1744 г. Коллегия экономии была закрыта и дела по управлению церковными вотчинами поступили в канцелярию Синодального экономического правления; одновременно управление имениями, сбор с них доходов и их распределение вновь были отданы в руки епархиальных и монастырских властей. Однако их неспособность наладить хозяйство в своих обычно весьма крупных владениях, а с другой стороны, необходимость повысить государственные доходы заставляли правительство постоянно возвращаться к вопросу о церковном и монастырском имуществе.

Новый приступ к решению этого вопроса начался с предложения дать точные сведения о монастырских и церковных владениях, о количестве в них душ и о разме-

 

1 Записки князя Я. П. Шаховского. Спб., 1872, с. 48—73.

 

pax доходов. Канцелярия Синода находилась в ведении обер-прокурора, но эти сведения надо было получить с мест, а там молчали. «Я удостоверительно познал,— писал в своих записках Шаховской,— что по большей части властители с тех деревень себе получать, а не в казну умножать доходы желающие, чрез неприметные между собою сообщения, согласились, что б таких ведомостей в святейший Синод не присылать» 1.

Растущие крестьянские волнения и увеличивавшиеся в связи с войной государственные расходы заставили правительство вновь и вновь требовать необходимые сведения. Но они все же упорно задерживались, а если и присылались, то умышленно запутанные и неполные. Собрать нужные сведения правительству удалось лишь к январю 1762 г. К тому времени всего за церковью (кроме Украины) числилось 906 305 душ крестьян мужского пола2, а церковные имения в 1762 г., по неполным данным, давали дохода деньгами 293 848 руб. и хлебом 285 773 четвертей 3.

Возвращая монастырям вотчины, правительство подтверждало особыми грамотами их права на прежние владения, в том числе и на многие из тех, которые фактически от монастырей по разным причинам отошли. На короткое время монастыри вновь получили в свое обладание обширные населенные земли вместе с разного рода доходными городскими дворами и подворьями. Одна Троице-Сергиева лавра в 1752 г. добилась подтверждения на владение в 15 губерниях 92 450 душами крестьян (вместе с приписанными к лавре монастырями она обладала 105 тыс. крестьян мужского пола) и дворами и подворьями в 47 городах4.

Во владениях архиерейских домов и монастырей находились значительные центры торговли и промыслов. До секуляризации монастырям принадлежали такие села, ставшие уже в XVIII в. городами, как Подол (г. Подольск), Егорьевск, Ковров, Медынь, Жиздра, Макарьев и др.

 

1 Записки князя Я. П. Шаховского, с. 53.

2 См.: Семевский В. И. Крестьяне в царствование Екатерины II. Спб., 1901, т. 2, с. 195.

3 См.: Завьялов А. Вопрос о церковных имениях при Екатерине II. Спб., 1900, с. 347—348.

4 См.: Горский А. В. Историческое описание св. Троице-Сергиевой лавры. М., 1890,

 

Большая часть монастырей, обладавших вотчинами, принадлежала к разряду крупных земле- и душевладельцев. Вместе с тем рутинный аппарат хозяйственного управления монастырей не был способен сколько-нибудь рационально распорядиться своими богатствами.

Обширная канцелярия Троице-Сергиевой лавры, разделенная в 1754 г. на 10 экспедиций, управляла лаврскими вотчинами через приказчиков, сменявшихся, как правило, ежегодно. Незаинтересованные в прочных хозяйственных успехах, эти люди, происходившие нередко из разорившихся дворян, чиновников или военных, смотрели обычно на свое кратковременное управление вотчинами лишь как на средство быстрого обогащения. Положение не изменялось к лучшему и в тех случаях, когда в качестве управителей и приказчиков выступали монахи.

В монастырских вотчинах применялись те же формы эксплуатации, что и в вотчинах помещичьих, то есть барщинные работы и оброк. Хищническое, нерациональное ведение хозяйства было причиной малой доходности монастырских имений и разорения массы крестьянских хозяйств. Многочисленные выступления крестьян заставили правительство организовать специальные комиссии для рассмотрения крестьянских жалоб. Вместе с тем упадок хозяйственного надзора способствовал усиленному расслоению в среде монастырского крестьянства. Явственно обозначившийся кризис крепостного монастырского хозяйства давал себя знать постоянно, и это обстоятельство принудило даже правительство Елизаветы, благосклонно относившейся к духовенству, принимать меры для вмешательства в хозяйственные дела церкви.

Необходимость перемен была очевидна. Кризисное состояние церковно-монастырского хозяйства признавалось самим Синодом. Им констатировалось чрезвычайное обострение отношений между духовными владельцами имуществ и крестьянами. Крестьяне, отмечал Синод в 1753 г., «по воспринятому свою бесстрашию, своевольству же и дерзновению, в некоторых местах оных архиереям и монастырским властям и подчиненным им во всем явно чинятся весьма непослушно и противны, и по нарядам от домов архиерейских и монастырей своих... надлежащих работ и других изделий исправлять не хотят, и отрицаются, и таким образом, по немалой части сами себя разоряют и не в состоянии приводят». Члены Синода возмущались по поводу того, что крестьяне своими жалобами на отягощение их работами не только Синод, но и светское правительство «утруждают весьма бесстрашно и бессовестно» 1.

Проявления разложения старого уклада хозяйства в монастырских вотчинах, выражавшиеся в сокращении их доходности, а главное, в неповиновении крестьян, не могли не беспокоить защитников крепостного строя: ведь падение дисциплины в монастырских хозяйствах могло распространиться на другие звенья крепостной системы. Синод в цитированном выше документе старался представить упадок церковно-монастырских хозяйств как следствие изъятия их у монастырей и передачи в ведение светских учреждений. Но неправота такого толкования была очевидна.

Спустя всего четыре года после выхода указа 31 декабря 1753 г., который говорил, казалось бы, об окончательном возвращении к старому порядку владения церковно-монастырскими вотчинами и крестьянами, императрица Елизавета Петровна высказалась за передачу этих владений из ведения духовенства: чтобы они управлялись не монастырскими служками, а находились бы под офицерским управлением. Должно было опять строго соблюдаться штатное расписание монастырей; монастыри обязывались делать выплаты на содержание отставных солдат и офицеров, учреждать «инвалидные дома», а остаточные денежные средства вносить в банк2. Петровские начинания по реорганизации хозяйства монастырей, которые, казалось бы, безвозвратно были отвергнуты указом 1753 г., возобновились.

Как ни сопротивлялись церковные круги, им все же пришлось наконец выполнить правительственное распоряжение и предоставить данные о размерах и состоянии церковно-монастырского имущества. Выяснилось, что к концу 50-х годов XVIII в. в России было 478 вотчинных и 469 безвотчинных монастырей, в которых обитало 11 092 монаха. Минимальная сумма расходов на них и штат ар

 

1 Цит. по: Грекулов Е. Секуляризация церковных имений в России. 2-е изд., б. г., с. 61—62.

2 Комиссаренко А. И. Борьба абсолютистского государства в России с духовными собственниками за землю, крестьян и феодальную ренту в 20—60-х годах XVIII в. — Вопросы аграрной истории Среднего Поволжья (XVII—XX вв.), с. 65,

 

хиерейских домов 26 епархий составляла 254,9 тыс. руб. Вместе с затратами на Синод и церковь эта сумма вырастала до 574,3 тыс. руб. В монастырях, кроме того, содержалось 1358 отставных офицеров и солдат. На их содержание уходило 12,5 тыс. руб. и 3,3 тыс. четвертей хлеба

Указ о секуляризации, то есть лишении духовенства права распоряжаться вотчинами, был обнародован 21 марта 1762 г. Подготовленный известным прогрессивным деятелем середины XVIII в. Д. В. Волковым, этот указ относительно радикально разрешал сложный вопрос о церковных и монастырских имениях. Ими должна была ведать вновь образованная Коллегия экономии; крестьяне переводились на денежный оброк, а земли, как бывшие в их пользовании, так и те, которые обрабатывались ими на монастыри, поступали в собственность крестьян.

Последующие политические события приостановили выполнение этого решительного правительственного мероприятия. Екатерина II, отменив указ 1762 г., несколько задержала решение вопроса о церковных имениях, но ход событий указывал на необходимость радикальных мер.

Архиерейские и монастырские власти и приказчики, сознавая неизбежность отчуждения находившихся в их распоряжении земель и крестьян, во многих местах старались любыми средствами получать со своих вотчин возможно большие для себя блага.

Между тем в народе шел слух об отмененном указе 1762 г., иногда дополняемый рассказами о вымышленных дополнительных указах, якобы сулящих крестьянам полную свободу не только в экономическом, но и в гражданском отношениях. В связи с этим в 1762 и 1763 гг. происходили массовые волнения архиерейских, монастырских и церковных крестьян. Более 8,5 тыс. крестьян не дали подписки о послушании монастырским властям.

Специальная Духовная комиссия, в которую входили как члены Синода во главе с Дмитрием Сеченовым, так и светские лица, в том числе И. Воронцов, В. Куракин, обер-прокурор Синода А. Козловский, Г. Теплов, разрабатывала вопрос о распределении доходов с церковных

 

1 См.: Комиссарвнко А. И. Борьба абсолютистского государства в России с духовными собственниками за землю, крестьян и феодальную ренту в 20—60-х годах XVIII в.—Вопросы аграрной истории Среднего Поволжья (XVII—XX вв.), с. 65.

 

имений. В этот период были проведены существенные меры по ограничению хозяйственной деятельности монастырских властей. Уже указ 12 августа 1762 г., ликвидировавший Коллегию экономии, предписывал «все те при архиерейских домах и монастырях, как денежные, так и хлебные доходы до настоящего о тех учреждения,— употреблять как архиереям, так и монастырям на самые нужные расходы по Духовному регламенту, без излишества, также на содержание имеющихся при монастырях и впредь присылаемых инвалидов»1. Указ предписывал формы строгой отчетности в остающихся суммах, что особенно раздражало духовенство. Комиссия продолжала описание имущества и доходов монастырей, церквей и архиерейских домов с помощью местных властей и военных лиц, и это проводилось теперь более энергично, чем раньше. Наконец 8 января 1763 г. вышел специальный указ, которым регламентировались хозяйственные отношения между монастырями и крестьянами. Первым предписывалось, чтобы «крестьян своих содержали в добром порядке и послушании, не взыскивая с них ничего (кроме установленных поборов) и не делая никаких строений крестьянами, кроме самых нужных для экономии»2.

Такая политика правительства не могла не вызвать ответной реакции со стороны духовенства, в особенности тех его представителей, которые привыкли жить в большом достатке. Однако открытые выражения протеста были немногочисленны, в особенности по сравнению со временем Петра I, когда такие же по своей основной направленности правительственные мероприятия вызывали значительно больший протест со стороны служителей церкви.

Резче всего в защиту старых порядков выступил митрополит ростовский и ярославский Арсений Мацеевич.

Город Ростов-Ярославский с большим архиерейским домом и окружающими монастырями еще живо напоминал о былой экономической и политической значимости феодальной церкви. К середине XVIII в. от прежнего богатства, правда, осталось уже немного. Архиерейский дом управлял 16 527 принадлежавшими ему крестьянами, но получаемыми доходами уже не мог распоряжаться в полной мере. На жалованье митрополиту отпускалось всего

 

1 псз, т. 16, № 11643.

2 Там же, № 11730.

 

лишь 100 руб. в год. «Мнят быти дом архиерейский, как дом царский, сиреч во удовольствии надлежащем, как то издревле бывало, а у нас ничего» — писал Мацеевич в Синод. В монастырях жило много военных инвалидов и больных, с которыми монахи должны были делить свое содержание. Монастырские здания часто использовались для разных гражданских надобностей. В Борисоглебском монастыре, что в 18 километрах от Ростова, была устроена светскими властями тюрьма и застенок, и крики пытаемых иногда мешали богослужению. Тем не менее все же хозяйство митрополита было обширно. С вотчин архиерейский дом получал 2014 руб. дохода, из них 1397 руб. выдавалось на содержание штата служащих, которых было около 300 человек. Кроме того, в казну архиерейского дома шла дань с каждой церкви епархии от 3 руб. и выше, а также пошлины с духовенства 2. Мацеевич вел свое хозяйство на жесткокрепостнических началах и уделял ему много времени. Особым его вниманием пользовался обширный конный двор; нерадивых конюхов он приговаривал к строгому телесному наказанию.

Вести о готовящихся переменах подействовали возбуждающе на ростовского митрополита. В силу своих взглядов и привычек Мацеевич не мог примириться с тем, что в его хозяйство вторгнутся представители светской власти. 10 марта 1763 г. он направил в Синод первый свой протест против контроля над остающимися у него суммами. Он считал такой контроль оскорблением для архиерейского сана. Мацеевич возражал также против требования содержать духовные школы, так как они стоят слишком больших средств. Он вообще считал, что для духовенства совсем не обязателен высокий образовательный уровень. Мацеевич старался запугать правительство возможными последствиями имущественного утеснения высшего духовенства: «Сохрани бог такого случая,— писал он,—дабы нашему государству быть без архиереев; то уже не иначе что воспоследует, токмо от древней нашей апостольской церкви отступство»3.

 

1 Доношение св. пр. Синоду ростовского митрополита Арсения. Чтения ОИДР, 1862, кн. 2, ч. V, с. 30.

2 См.: Попов М. С. Арсений Мацеевич и его дело. Спб., 1912, с. 128.

Доношение св. пр. Синоду ростовского митрополита Арсения,

 

Через четыре года после первого доношения Мацеевич отослал в Синод второе, в котором ярко проявились последовательно крепостнические взгляды автора. Он опасался, что предпринятая по распоряжению правительства опись церковного имущества взбудоражит крестьян и архиереи окажутся от них в зависимости. Освобожденные от обязательной работы крестьяне, как думал митрополит, будут запрашивать за свой труд непомерную плату. «У нас не Англия едиными деньгами жить и пробиваться, а наипаче монастырям и домам архиерейским»,— писал Мацеевич

За свои выступления Мацеевич был вызван на суд в Синод, лишен сана и сослан в Николо-Корельский монастырь. Но и тут он не унимался в своем протесте. Среди монашествующих он нашел себе полное сочувствие, и его деятельность на Севере стала еще более опасной для правительства, чем в Ростове. Мацеевича судили вторично, после чего он был сослан в строгое заточение в Ревельскую крепость под именем Андрея Враля.

" В защиту церковных имений выступил также и митрополит тобольский Павел Конюшкевич2.

26 февраля 1764 г. был издан указ, передававший управление вотчинами монастырей, архиерейских домов и церквей возобновленной Коллегии экономии.

Результаты реформы были далеко не одинаковы для различных слоев духовенства. Епархии и монастыри по указу 1764 г. делились на три класса, причем соответственно классу определялись и суммы на их содержание. Так, например, трем епархиям (петербургской, московской и новгородской) выдавалось более 33,5 тыс. руб. в год, тогда как на 15 епархий 3-го класса — менее 62,5 тыс.; если мужской монастырь 1-го класса имел право получать ежегодно из государственной казны 2017 руб., то монастырь 3-го класса обеспечивался лишь 806 руб. Ущерб крупных монастырей, понесенный от секуляризации, почти восполнялся, таким образом, получаемым ими штатным содержанием.

Поставленной же вне разряда Троице-Сергиевой лавре назначалось в год 10 070 руб., и эта сумма пополнялась еще пожертвованиями от императорского двора,

 

1 Чтения ОИДР, 1862, кн. 3, ч. V, с. 161.

2 Там же, 1870, кн. 2, с. 164—165.

 

дворянской знати и купечества. Несмотря на лишение Троице-Сергиевой лавры огромного числа принадлежавших ей крестьян, она материально преуспевала, что видно хотя бы по тем постройкам, которые были осуществлены в стенах и за стенами лавры после указа о секуляризации.

Характерно, что монастырские постройки второй половины XVIII в. в значительной степени проникались чертами светской архитектуры. Так, например, отстроенный в основном к 1783 г. на месте бывшего кладбища Троице-Сергиевой лавры монастырь Вифания по своей планировке и характеру построек напоминал дворянские усадьбы. Поместье же настоятелей лавры, так называемая «Корбуха», носило уже в полной мере светский характер.

Все же, несмотря на свою непоследовательность, указ о секуляризации 1764 г. нанес чувствительный удар по церковному и монастырскому землевладению и вообще по доходам церкви. Ведь штатное содержание получили не все монастыри, а лишь менее половины их числа. Остальные же должны были перейти на положение приходских церквей или вовсе были закрыты.

Вторая половина XVIII в. ознаменовалась значительными изменениями в территориальном членении церковного управления. Мероприятия правительства в области губернского устройства не могли не сказаться на численности и границах епархий. Связь между гражданским и церковным административным устройством основывалась на осознании необходимости тесного взаимодействия между светской и духовной властями на местах. В деятельности наместника и губернатора, с одной стороны, и епископа — с другой, было много точек соприкосновения; поэтому правительство постепенно стремилось ввести епархии в рамки губерний. Однако церковно-административная реформа в полной мере так и не была осуществлена до самого конца XVIII в. Как правило, территории епархий были большими по размеру, чем территории губерний. Так, например, на Урале и в Сибири было всего лишь две епархии, установленные еще в первой четверти века: тобольская и иркутская

 

1 В 1796—1799 гг. короткое время существовало еще и так называемое «Кадьякское внкариатство» на островах, принадлежавших Российско-Американской компании. Оно было создано в миссионерских целях по инициативе Шелехова,

 

Устройство новых епархий на юге и западе Европейской России было связано с важными политическими обстоятельствами— присоединением новых территорий и вероисповедной борьбой, которой сопровождалось изменение западных границ России в последние десятилетия XVIII в.

В 1775 г. на юге создается славянская и херсонская (она потом носила иное название) епархия, границы которой изменялись в соответствии с новыми территориальными приобретениями.

В сложных условиях происходило образование новых епархий в тех частях Белоруссии и Украины, которые до раздела Польши находились за пределами Российской империи. После первого раздела Польши (1772 г.) на этих территориях была создана могилевская, Мстиславская и оршанская епархия, которую возглавил видный церковный деятель, один из руководителей борьбы православного населения Белоруссии с униатами и католиками— Георгий Конисский. Обострение национально-освободительной и вероисповедной борьбы в Подолии в 70-х годах повело как бы к самочинной организации особой епархии с центром в Немирове во главе с митрополитом Евсевием.

Город Слуцк с 1785 г. стал центром новой зарубежной епархии— переяславской и бориспольской. Возглавлявший ее архимандрит слуцкого Троицкого монастыря Виктор Садковский получил от русского правительства инструкцию не обострять отношений с польским королем и агентами католической и униатской церквей. Однако сами условия, в которых приходилось действовать В. Садковскому, не позволяли обходиться без резких столкновений с польскими властями и католическими церковниками. Образование епархии русской церкви за рубежом укрепляло позиции православия и ускоряло распад униатства. Вследствие происков своих врагов из числа католиков и униатов и по ходатайству некоторых польских помещиков Садковский долгое время содержался в польской тюрьме, откуда был освобожден русскими войсками. После второго раздела Польши в 1793 г. три вновь организованные белорусские губернии составили новую епархию—минскую, изяславскую и брацлавскую, которую возглавил В. Садковский.

В 1799 г. на территории России было 36 самостоятельных епархий и пять викариатств (то есть местных церковных управлений, в некоторых отношениях подчиненных самостоятельным епископам)

Реформа 1764 г. почти не коснулась низшего приходского духовенства. С приходов лишь были сняты некоторые прежние платежи в пользу архиерейских домов.

С переизбытком духовенства в одних местах и недостатком его в других правительство боролось в основном теми же методами, что и раньше, то есть путем так называемых «разборов». В 60-х годах в Сенат из многих губерний и уездов приходили донесения о большом числе сверхштатных церковнослужителей разного чина. Специальная перепись духовенства, произведенная в эти годы, выявила не помещенных в штат по разным губерниям, не считая двух сибирских, более 12,6 тыс. служителей церкви2. Такое положение правительство сочло ненормальным, поскольку излишние духовные лица наравне со штатными не платили подушной подати. В этой связи Сенат напомнил, что оставались «праздными» и не записанными в оклад дети церковнослужителей. В этих условиях в 1769 г. был предпринят «разбор», по которому часть определенного возраста необучающихся детей духовенства, как и «безместные» причетники, должны были отдаваться на военную службу.

Особенно тревожило правительство большое скопление «безместных», свободно нанимающихся священников в крупных городах. Только в Москве ко времени разбора 1769 г. оказалось учтенных «безместных» 257 священников и 11 дьяконов3. По своему образу жизни большинство из них сближалось с городским плебейством. Органы местного церковного управления доносили о том, что нанимающиеся на Крестце священники своих домов в городе не имели, усердно посещали казенные питейные дома и харчевни, заводили на улицах драки и недостойно вели себя во время найма. Наведение порядка в среде рядового духовенства было делом нелегким, и до последних лет XVIII в. оно не давало ощутимых результатов.

Ко времени следующего (1784 г.) разбора обнаружи

 

1 См.: Покровский И.М. Русские епархии в XVI—XIX вв., их открытие, состав и пределы. Казань, 1913, т. 2, с. 874.

2 ПСЗ-1, т. 18, № 13236, 20 января 1769 г.

3 См.: Розанов Н. П. История московского епархиального управления, кн. 1, ч. 2, с. 197,

 

лось, что в ряде епархий имелись свободные служительские места. Это объяснялось концентрацией духовенства в местах, представлявших для него наибольшие выгоды. Поэтому при объявлении разбора 1784 г. было решено насильственно разослать 1540 излишних священников и дьяконов из центральных епархий в отдаленные области, а остальную часть свободных мест заполнить детьми служителей церкви, которые окажутся к этому достойными, и семинаристами (по мере окончания ими курса обучения). Общее количество последних достигало в то время 11 329 человек 1.

Забота правительства об умножении в стране «среднего рода людей» определила решение вопроса о том, как быть с детьми церковников, оставшимися после разбора. Лицам, которым почему-либо нельзя было предоставить места в церковном причте, ради «общей и собственной их пользы» было предложено добровольно избрать себе «род жизни», то есть поступить на службу, приписаться к купечеству, мещанам или цеховым; допускался также переход их в число государственных крестьян2. В 1785 г. сверхштатному духовенству было разрешено переселяться в качестве колонистов в Таврическую губернию 3.

Городские сословия за последние десятилетия XVIII в. несколько пополнились за счет церковнослужителей. Но все же в горожане из них переходили лишь единицы.

Насколько малоуспешными были мероприятия правительства по устройству излишних служителей церкви, видно, например, из следующих данных по Владимирской губернии. В ее городах в 1794 г. числилось 232 заштатных служителя церкви. За два следующих года из их числа выбыло 192 человека, но пополнение шло более быстрыми темпами, чем убыль, так что к концу 1796 г. в этих городах насчитывалось уже 377 излишних служителей церкви 4.

В 1788 г. правительство вынуждено было констатировать, что внештатные священники и дьяконы неохотно приписываются к податным сословиям. Оно постановило переписать их и потом «с надлежащею осторожностью и

 

1 ПСЗ-1, т. 22, № 15978, 11 апреля 1784 г.

2 Там же.

3 Там же, № 16249, 1 сентября 1785 г.

4 Центральный государственный исторический архив (ЦГИА), ф. 558 Экспедиции свидетельствования государственных счетов, оп. 2, д. 24.

 

без дальней огласки» сдавать постепенно в рекруты К Эта же мера была указана и при последнем разборе духовенства в 1796 г. Согласно указу, оставшиеся после заполнения штатных и «учительских» мест «праздно живущие» церковнослужительские дети должны были быть отправлены на военную службу, где они «будут употреблены с пользою по примеру древних левитов, которые на защиту отечества вооружались»2.

Большое количество сверхштатных церковнослужителей, живущих от свободного найма, явилось следствием глубоких внутренних причин, действие которых нельзя было прекратить лишь полицейскими мерами. Из массы духовенства выделялся немногочисленный слой привилегированных лиц, которые были близки к придворным сферам или служили в находящихся на особом положении соборах и церквах; некоторые церковнослужители городских приходов находили себе покровителей из купечества или, если устраивались в домовых церквах знати, сливались с челядью дворянина. Основная же масса сельских священников по условиям своей жизни была близка к крестьянству. Для рядового приходского священника уже сам момент поступления на должность был связан с большими трудностями и материальными затратами. Если приход был прибыльным, то получить место в нем было почти невозможно, так как священнические места фактически были наследственными или продавались по дорогой цене. В целях главным образом устройства обученных семинаристов и то и другое много раз запрещалось властями. Тем не менее, хотя и в замаскированной форме, передача мест, как и их продажа, широко практиковалась. Формально до конца XVIII в. за прихожанами оставалось право выбора священника, но фактически оно сводилось лишь к простому оформлению перехода служительской должности от отца к сыну. Часто священник прямо назначался епископом. Митрополит Платон, вспоминая время, когда он ведал тверской епархией, сознавался в том, что он «выборы от прихожан в священно- и церковнослужителей не много уважал, ибо находил их по большей части пристрастными или вынужденными просьбою других, не имеющих другого достоин

 

1 ПСЗ-1, т. 22, № 16646, 19 апреля 1788 г.

2 Там же, т. 24, № 17675, 22 декабря 1796 г.

 

ства, кроме что умеют докучать, кланяться и плакать». Он «также пресекал родство, дабы под сим именем мест не получали»

Ставленнику, то есть кандидату на священническое место, при оформлении на должность приходилось иметь дело со многими служителями духовных правлений, которые проверяли «заручные» записи от прихожан, экзаменовали и наставляли священника в катехизисе. Естественно, что дело не обходилось без поборов и вымогательств. По свидетельствам современников, получение священнического места стоило не менее 100 руб., дьяконского—50 руб.2 Злоупотребления в ставленнических делах были чрезвычайно распространены, в них часто были замешаны не только рядовые служители духовных правлений, но даже и епископы. Вот, например, одна из характерных жалоб на вымогательства, разбиравшаяся в Синоде в 1770 г. Жалобщики— дьякон и дьячок из сельских церквей воронежской епархии — сообщали, что они были избраны прихожанами на освободившиеся священнические места в своих церквах, но не могли их получить из-за корыстолюбия духовного начальства. Дьякон Д. Яковлев отдал свою «заручную запись» (то есть поручительство от прихожан) воронежскому епископу Тихону Якубовскому, после чего проверялся в умении читать и в знании катехизиса и оказался «достоин». Кроме того, он четырежды проверялся в присутствии самого епископа в дьяконском служении и здесь оказался успешен. Но все эти одобрения Яковлев получал до тех пор, пока безропотно давал деньги служителям архиерейского дома, которые, кроме того, еще «изнуряли его тяжелою работою». Подробно сообщая, кому и сколько им было уплачено, Яковлев назвал шесть человек, от иподьякона до конторского писчика и келейного служителя епископа, которым давал от 50 коп. до 3 руб. Но его жалобы в кругу товарищей на поборы и изнурения дошли до епископа, вследствие чего епископ посадил его под караул в казенную палату на четверо суток, а потом отпустил под расписку, чтобы «по вся дни являлся в консисторию, и паки в работу обращаем был». Яковлеву

 

1 Полное собрание сочинений Платона (Левшина), митрополита московского. Спб., б. г., т. 2, с. 352, 353.

2 См.: Знаменский И. Положение духовенства в царствования Екатерины II и Павла I. М., 1880, с. 120.

 

было отказано в поставленин в священники, как якобы недостойному того. Дьячок Ильин на одни лишь денежные взятки, «не считая других трат и расходов», роздал 50 руб.; кроме того, он исполнял на архиерейский дом тяжелые работы: возил камень, заготовлял дрова и убирал сено Эти жалобы дошли до Синода только потому, что жалобщики сумели тайно убежать в Петербург, чтобы разоблачить епископа и его служителей.

Порядки, дарившие в воронежской епархии, были далеко не исключением.

Бывший письмоводитель ставленнической конторы севской епархии Г. Добрынин в своих записках красочно и откровенно описал быт служителей архиерейского дома. Перо хорошо осведомленного современника запечатлело дикие нравы, царившие в руководящих кругах провинциального духовенства. Записки Добрынина свидетельствуют о безудержном взяточничестве, вымогательствах, взаимном оклеветании на почве грубого стяжательства, процветавших среди служителей севского архиерея 2.

Известный мемуарист А. Болотов писал о тамбовском архиерейском доме: «Какое мздоимство господствовало тогда в сем месте: всему положена была цена и установление. Желающий быть попом должен был неотменно принести архиерею десять голов сахару, кусок какой-нибудь парчи и кой-чего другого, например гданской водки или иного чего» 3.

Материальное обеспечение приходского духовенства фактически оставалось нерегламентированным и ставило церковнослужителей в полную зависимость от богатых прихожан. Хозяевами прихода в громадном большинстве случаев были помещики, купцы или группы зажиточных крестьян. Доходы приходских священников и причта складывались из так называемой руги, то есть установленной по договору платы деньгами или продуктами служителям церкви от приходской общины, а также из сборов по приходу по праздникам и платы за требы, то есть за службы при свадьбах, крестинах, похоро

 

1 Описание документов и дел, хранящихся в архиве св. пр. Синода. Пг., 1914, т. 50 (1770 г.), № 380, с. 486—502.

2 См.: Истинное повествование и жизнь Гавриила Добрынина, им самим написанная.—Русская старина, 1871, февраль.

3 Записки Болотова А. Т. Спб., 1881, т. 2, с. 725.

 

нах и т. д. Если им предоставлялась земля, то обычно как замена руги.

Оформление договора между общиной или помещиком и причтом было нечастым явлением, но и фиксация взаимных обязательств не всегда гарантировала регулярное обеспечение приходских церковников. Вмешательство епископа в расчеты между помещиками и их сельскими священниками происходило лишь в редких случаях и не всегда приводило к желаемым для причетников результатам. «Многие причты не смели даже и жаловаться на причиняемые им обиды,— писал исследователь быта приходского духовенства дореформенного времени П. В. Знаменский,—частью за неимением средств к ведению судного процесса, а частью оттого, что не надеялись получить удовлетворения по своим жалобам, но еще боялись из-за них быть высеченными на барской конюшне и терпеть потом еще большие прижимки; приходилось благодарить бога и за то, что сердитый господин отнимал одну только ругу, а не распоряжался еще, чтобы его крестьяне ничего не давали и за требоисправление,— доходило иногда и до этого. Некоторые господа не боялись никаких угроз со стороны духовной власти, да и сама эта власть чувствовала необходимость обращаться с ними очень осторожно»1. Но нередко взаимоотношения между сельским священником и помещиком носили иной характер: между ними устанавливался прочный контакт. Во многих наставлениях по рачительному ведению помещичьего хозяйства рекомендовалось повышать авторитет вотчинного священника в глазах крепостных крестьян, особенно такого, который был способен держать крестьян в смирении и послушании.

Ввиду того что расчеты между прихожанами и священниками за требы порождали много недовольства и споров, в 1765 г. правительство попыталось установить обязательный минимум оплаты низшему духовенству за различные службы. Этот минимум был незначителен: за свадьбу надо было платить не менее 10 коп., за погребение взрослого—10 коп., погребение младенца — 3 коп.; исповедовать и причащать священник обязывался безвозмездно2. Такая мизерная плата не могла способство

 

1 Знаменский П. В. Приходское духовенство в России со времени реформы Петра I. Казань, 1873, с. 713—714.

2 ПСЗ-1, т. 17, № 12388, 18 апреля 1765 г.

 

вать урегулированию взаимоотношений между церковнослужителями и прихожанами; если бы священники ограничивались поборами в указанных размерах, то они влачили бы нищенское существование. Поэтому священники находили способы для вымогательства гораздо больших сумм. Обычно, если плата за требы им казалась недостаточной, они просто отказывались их совершать и ставили тем самым прихожан в трудное положение. Так, например, один священник Каргопольского уезда, как выяснилось на следствии, не получив требуемой платы, отказался отпевать умерших, так что в церковной трапезной скопилось много непогребенных трупов К Само правительство по поводу убийства во время народного волнения в Москве 1771 г. архиепископа Амвросия признало, что «некоторые из духовенства, имени его и своего весьма впрочем почитаемого сана недостойные... богослужение в торжище обратили и руки к принятию гнусной мзды простерли» 2.

Платы за требы были главным источником доходов низшего духовенства, но оно также извлекало выгоды и из принадлежавшего церкви недвижимого имущества. Земля в селах, как уже говорилось, иногда предоставлялась священникам взамен руги или в дополнение к ней. По инструкциям о межевании к каждой сельской церкви должно было быть, отмежевано по 36 десятин земли, в том числе 33 пахотных, однако на практике выделение земли в этом количестве встречало большие затруднения, и церковники часто не получали всего полагающегося им надела. Часто церковную землю священники, как и крестьяне, использовали для земледелия; но там, где это было возможно, особенно в городах, церковные земельные участки и находящиеся в распоряжении церкви свободные здания использовались с большой выгодой. Их или сдавали в аренду, или сами церковнослужители использовали для торговых заведений.

Материальная обеспеченность низшего духовенства, таким образом, была весьма-неравномерна и неустойчива. Масса сельских священников жила за счет вымогательства от крестьян денег и продуктов; большинство их вместе с управляющими поддерживали крепостной ре

 

1 ПСЗ-1, т. 19, № 13910, 23 ноября 1772 г,

2 Там же, № 13995, 10 ноября 1771 г.

 

жим в помещичьих вотчинах, то есть выступали в качестве прямых союзников эксплуататоров. Но нередко сельские священники, по своему быту близко стоявшие к крестьянской массе, разделяли ее настроение и, как люди грамотные, которых было тогда немного в деревне, в нужных случаях помогали крестьянам.

Двойственное положение сельских священников особенно отчетливо проявлялось во время массовых народных движений. В Крестьянскую войну 1773—1775 гг. крестьяне расправлялись не только с помещиками и управляющими имениями, но порой и со служителями церкви. В ведомости о количестве людей, казненных пугачевцами, сказано, что священно- и церковнослужителей с их женами было повешено 237 человек и разорено 14 монастырей и 63 церкви К Среди духовенства более высоких степеней было немало лиц, активно боровшихся против распространения крестьянского движения. Таким был казанский епископ Вениамин, который брал письменные обязательства от подначальных ему священников, что те будут вести развернутую агитацию против восставших крестьян. Так же был настроен вятский епископ Варфоломей, в своих проповедях именовавший Пугачева «лютым и всеядовитым змеем»2.

Нищета и забитость сельского священника иногда приводили его в ряды участников восстания.

В протоколе Синода 1774 г. признавалось, что некоторые лица из духовенства устраивали Пугачеву торжественную встречу, «возносили» его имя во время богослужения в церквах и «чрез то они вместо пастырей душевных к погибельному пути простому народу повод подают»3.

В побеге Пугачева из казанской темницы принимал участие священник Иван Ефимов. Ссылка замешанных в пугачевском восстании церковников была весьма распространенным явлением. Торжественно встречал Пугачева в Самаре протопоп Андрей Иванов, за что впоследствии Казанской секретной комиссией был приговорен к смертной казни (позднее приговор был смягчен)4.

 

1 См.: Материалы для Истории Пугачевского бунта. Записки Академии наук, т. 25, кн. 2, с. 141—142.

2 Крестьянская война в России в 1773—1775 годах. Восстание Пугачева. Л., 1970, т. 3, с. 366,

3 Там же, с. 365.

4 См. там же, с. 327.

 

В крестьянских восстаниях 1796—1797 гг. духовенство во многих местах приняло активное участие; авторами жалоб, написанных от имени крестьян, часто были сельские священники.

Обсуждение широкого круга вопросов, касающихся положения духовенства и его роли в государственной и общественной жизни, оживилось в связи с работами Уложенной комиссии 1767 г. Духовенство же не было представлено в комиссии избранными депутатами: церковь могла заявить о своих притязаниях лишь через представителя от Синода.

Бывший директор Московского университета, а с 1763 г.— обер-прокурор Синода И. Е. Мелиссино внес в Синод написанные в форме Вопросов «Пункты», которые предлагалось принять во внимание при составлении наказа от Синода. Просвещенный обер-прокурор развернул обширную программу реформ церковных обычаев и обрядов, а также смягчения или отмены ряда гражданско-правовых ограничений. Напоминая о соответствующих предписаниях Духовного регламента, Мелиссино предлагал рассмотреть, «не можно ль чего из продолжительных церковных обрядов и частых повторений (в богослужениях) убавить» (пункт 7), очистить церковь «от всех притворных чудес» и от всякого суеверия, «для чего организовать комиссию из неослепленных предрассудками» духовных и светских лиц (пункт 5), заменить продолжительные всенощные и вечерни краткими молитвами (пункт 8), отменить поминание покойников, которое обычно «попам подает повод к вымогательствам для своего интереса» (пункт 12). Опираясь на известные постановления петровского времени, Мелиссино рекомендовал отменить содержание монахам, которые «весьма великого кошту стоят» (пункт 9). Он предлагал разрешить епископам брачную жизнь (пункт 10), упростить одежду священников (пункт 11). В обер-прокурорских «Пунктах» высказывалось пожелание снять церковные ограничения для браков между представителями дальних степеней родства, а также дозволить браки между православными и иноверцами, разрешить разводы и т. д. Мелиссино считал нужным позволить старообрядцам иметь открытые церкви, «дабы они еще худших сект вновь не заводили» (пункт 2) 1.

 

1 См.: Чтения ОИДР, 1871, кн. 4, отд. V, с. 114—121,

 

Руководящие церковные круги в лице членов Синода отвергли программу реформ, выдвинутую представителем государственной власти — обер-прокурором Синода. Они в некотором отношении учли пожелания Мелиссино лишь в дополнительных пунктах, приложенных к своему «Наказу», сам же «Наказ» Синода, представленный в Уложенную комиссию первоприсутствующим новгородским митрополитом Дмитрием Сеченовым, в основном содержал осуждения всяческих проявлений вольномыслия, широкое распространение которого чрезвычайно беспокоило духовенство. Синод предлагал «всем светским людям, какого б оные звания ни были, в больших компаниях... запретить между собою в шутках или азартно иметь диспуты и распри о бозе и его всемогуществе, о св. Троице, о Христе Спасителе, о св. писании и о всем, что до богопочитания касается».

Это предложение Синода повлекло бы за собой при его осуществлении чрезвычайное увеличение доносов и усиление полицейской слежки. Высшие церковные иерархи требовали также усугубить наказание провинившихся в вольномыслии. Кроме узаконенных штрафов и содержания на хлебе и воде Синод предлагал «таковых ни во свидетельство не принимать, ни в чины не производить и из числа честных людей исключить»

Члены Синода были раздражены также отнесением духовенства наравне с мещанством к «среднему роду людей», что было принято Комиссией по докладу М. Щербатова. Гавриил Петров, сменивший в Комиссии умершего в декабре 1767 г. Д. Сеченова, добивался признания за духовенством прав особого сословия, которое по значимости в государстве должно занимать второе место после дворянства, или хотя бы признания духовенства межсословной группой, подобно военным. Был даже разработан проект приравнивания духовных лиц в отношении взысканий за оскорбления к военным чинам: архиепископ приравнивался к генерал-аншефу, епископы — к генерал-поручикам, архимандриты 1-го класса к генерал-майорам и т. д.

Духовно-гражданская комиссия, которая должна была разработать специальную главу Уложения — «О делах

 

1 Сборник Русского исторического общества. Спб., 1885, т. 43; с. 42.

 

духовно-гражданских», существовала еще несколько лет спустя после прекращения занятий общей Комиссии об Уложении. Она в тесном общении с верховным органом церковного управления подробно классифицировала «преступления» против веры и церкви и указала для виновных суровые меры наказания, в том числе: защемление губ специальным замком, избиение «кошками» из струн, выставление у позорного столба в позорном одеянии и т. д. Так, напуганные успехами вольномыслия, церковники для борьбы с ним пытались воскресить методы средневековой инквизиции; они не возражали и против применения смертной казни для еретиков 1.

Важнейшей задачей, вставшей перед духовенством, было воспитание новых кадров служителей церкви, которые бы имели достаточную подготовку для поднятия авторитета церкви в условиях относительно широкого распространения просветительных идей и освободительных движений.

Екатерина II в речи Синоду, произнесенной ею по поводу секуляризации церковных имений, определила точку зрения правительства на место и роль духовенства в государственной системе следующим образом: «Если бы я спросила вас, господа, кто вы и какое занимаете положение, вы, без сомнения, ответили бы, что вы общественные деятели под властью государя и закона евангельского, чтобы научить законам, служащим правилом для наших нравов»2. Итак, духовенству предназначалось укреплять и пропагандировать идеологические основы существовавшего социального и политического режима.

Для новых кадров высшего, а также определенной части низшего духовенства было уже вполне естественным рассматривать свою деятельность как службу государству, в том новом ее понимании, которое укреплялось в России со времени реформ первой четверти XVIII в. Служители церкви высшего ранга стали наряду с бюрократическим аппаратом и в единстве с ним главным оплотом феодально-абсолютистского государства. Отдельные рецидивы прошлых настроений, какими были, например, протесты Арсения Мацеевича, свидетельствовали о

 

1 См.: Покровский И.М. Екатерининская комиссия о составлении проекта нового Уложения и церковные вопросы к ней. Казань 1910

 

2 Цит. по: Чтения ОИДР, 1862, т. 2, с. 187—188

 

том, что в высшем духовенстве, как наиболее консервативной части правящих сословий, сохранились взгляды, несозвучные новым порядкам; однако теперь в борьбе с ними правительство имело возможность опереться на широкие круги преданных ему церковных сановников.

Типичным представителем нового типа духовенства высокого ранга во второй половине XVIII в. был московский митрополит Платон (Левшин). Благодаря своему большому усердию он выбился из бедных учеников духовной академии в круг придворных священнослужителей и был одно время наставником будущего императора Павла I. В многочисленных своих сочинениях, инструкциях, проповедях и письмах Платон проводил мысль о необходимости повысить роль духовенства в государственной и общественной жизни, поскольку церковные и гражданские установления не разнятся, а взаимно дополняют и подкрепляют друг друга. «Чем же,— спрашивал Платон в одном из своих «Слов»,— верховный начальник утвердит законы свои? Поистине напоминанием божия правосудия» 1. В связи с этим он считал недопустимым, чтобы священники испытывали материальную нужду, ибо в противном случае они не будут внушать к себе уважения со стороны народа. Он также убеждал богатых людей щедро жертвовать средства для украшения церквей, что, по его мнению, было более важным делом, чем помощь обездоленным, поскольку в богатом храме народ, пораженный великолепием богослужения, забывает о своих тяготах и примиряется (хотя бы на время) со своим нищенским существованием. В проповедях, которые должны были служить образцами для обращений к народу рядового духовенства, Платон внушал мысль о необходимости безропотного подчинения трудящихся своим господам.

Особенно много внимания московский митрополит уделял борьбе с проникновением материалистических воззрений в среду дворянской интеллигенции. Не в силах опровергнуть «вновь проникшие философские правила, угрожающие не только религии, но и политической основательной связи»2, Платон, обращаясь к дворянской зна

 

1 Полное собрание сочинений Платона (Левшина), митрополита московского, т. 1, с, 138.

2 Там же, с. 8.

 

ти, старался с возможной убедительностью показать, к каким губительным для тогдашних порядков последствиям ведут эти новые учения.

Главным средством от распространения вольномыслия Платон считал развитие духовного обучения. Он активно содействовал расширению сети специальных церковных школ и реформированию преподавания в них в направлении его обновления и ознакомления учащихся с основами противоборствующих учений, чтобы вооружить их «против неприятелей самых сильных и самых страшных». Своему воспитаннику — будущему императору Павлу I — Платон говорил о необходимости «прилагать всевозможное старание, чтобы подданные его обучаемы были закону божьему, вдыхать им любовь к благочестию, обуздывать их стремления божьим страхом» «Не должно быть светское училище без молитвенного храма»,— говорил он в другом месте2.

Подобного рода высказывания находили отклик со стороны правительства. Массовые народные движения второй половины XVIII столетия убеждали его в необходимости усилить авторитет церковнослужителей и повысить их материальный достаток.

В последние десятилетия XVIII в. духовенство получило ряд правовых и имущественных привилегий, увеличивался отпуск средств на духовные учебные заведения. Указами правительства священники освобождались от телесного наказания; по специальному представлению Синода Сенат подтвердил, чтобы светские люди обид духовным не делали3.

Во время правления Павла I началась раздача орденов высшему духовенству. Митрополит Платон вначале возражал против этого, но отнюдь не по принципиальным соображениям. Его смущала мысль о том, какое впечатление на народ произведет эта явная демонстрация единства духовных и светских государственных чинов. Для белого, то есть немонашествующего, духовенства были введены специальные знаки отличия: крест на цепи, фиолетовые бархатные камилавки (особые шлов-

 

1 Полное собрание сочинений Платона (Левшина) митрополита московского, т. 2, с. 527.

2 См. там же, т. 1, с. 171.

3 ПСЗ-1, т. 18, № 13286, 15 апреля 1769 г.

 

ные уборы вроде расширяющегося кверху цилиндра) и митры, которые раньше носили лишь архимандриты. Эти «отличные почести» (по указу Павла I) можно было давать не иначе как по воле или утверждению монаршему

Близкое ко двору духовенство весьма ценило знаки отличия и дары, которые оно получало от светской власти.

Роскошь была характерна не только для домашнего быта духовных сановников. Она торжествовала и в церквах. На внешнюю сторону богослужения, одеяния священнослужителей и отделку церквей тратились огромные средства. Перенесение в область церковного быта черт, свойственных дворцовой жизни, склонность духовенства к обогащению и его повышенный интерес к внешней стороне культа постоянно отмечались как представителями религиозно-оппозиционных течений, так и в произведениях народной словесности. Так, например, старообрядец Иван Васильев из Чугуева красочно описал стремление к роскоши и честолюбие местного служителя церкви, которого он насмешливо называет «Христова смирения подражателем». Этот священнослужителе в местный храм обычно «едет в преогромной карете в самом тучном виде, в сияющем благолепии, от персей его сыплятся блистательные искры, ибо достоинства его знак весь осыпан есть бриллиантами. К колеснице припряжен шестероконный цуг великого удивления; перед ним то вершники скачат, то жезлоносцы предваряют, то кучеры кричат».

Блеск службы в главном храме города гармонировал с блеском и роскошью «вельможных людей», его наполнявших 2.

Обличение невежества, жадности и других отрицательных черт, которые были свойственны многим представителям духовенства, являлось одним из характерных, сюжетов русской передовой литературы.

В 1797 г. Павел I значительно увеличил по сравнению с 1764 г. земельные наделы монастырей и архиерейских домов; последним дозволялось иметь 60 десятин, а мона

 

1 ПСЗ-1, т. 24, № 18273.

2 Цит. по: Попов А. Описание рукописей и каталог книг церковной печати библиотеки А. И. Хлудова, М., 1872, с, 557—558.

 

стырям всех трех классов — по 30 десятин. Расширились права церкви и на другие доходные статьи 1.

В инструкциях, составленных для рядовых церковнослужителей и надзирающих за ними благочинных, им предписывалось в бытовом отношении не смешивать себя с «простонародьем» и вести знакомство лишь с людьми знатными и богатыми.

Правительство Павла I приняло меры к тому, чтобы реально обеспечить такое возвышение церковников. Штатное жалованье священников было увеличено более чем вдвое. Чтобы в селах им не приходилось заниматься, подобно крестьянам, земледелием (ибо это дело, «с саном их несовместное»), было постановлено землю приходов, названную «церковным уделом», присоединить к общей крестьянской земле и выдавать церковнослужителям от общины готовый хлеб по размеру среднего урожая. В интересах церковников дозволялось заменять продукты деньгами. Служитель церкви находился в положении наставника для народа; ему же поручались и некоторые полицейские функции. В инструкции благочинному говорилось: «Если бы прослышал ты, что в приходе делаются какие бесчинства, грабежи, раздоры и драки, смущения, обиды, обманы, пьянства и прочие тому подобные законопреступления, должен ты и наедине, и в церкви обличать, увещевать, исправлять, грозя судом божиим пребывающим в таковых беззакониях и нераскающимся»2, То же должны были делать и рядовые священники.

В период реакции конца XVIII в. из специально выделенных лиц организовалась духовная цензура, которая контролировала издание не только духовной, но и светской литературы.

Высшее и среднее, а в некоторой степени и рядовое духовенство превратилось в привилегированное сословие и верно служило делу укрепления феодально-абсолютистского государства.

 

1 ПСЗ-1, т. 24, № 18273.

2 Там же,

 

Народные антицерковные движения и борьба с ними господствующей церкви во второй половине XVIII в.

Усилившиеся в середине XVIII в. гонения на старообрядчество не приостановили его роста. Вторая половина века отмечена расширением движения и обогащением его содержания.

Если раньше главные центры старообрядчества находились в окраинных районах страны, не игравших заметной роли в ее экономической и социально-политической жизни, то во второй половине XVIII столетия положение изменилось. В старообрядчестве все более заметную роль начинали играть крупные города, пригородные места и торгово-промышленные села, а все более активное руководящее участие в движении стали принимать представители крупной городской буржуазии, которые благодаря своим большим материальным средствам и влиянию смогли придать . движению крупный размах и организационную слаженность.

По ведомости 1753 г. по всей стране числилось 36 842 раскольника (из них 17 296 мужчин и 19 546 женщин), в том числе в Московской губернии были записаны 11 337, а в самой столице и ее уезде — 4781 раскольник. Много было их зафиксировано на Невьянском заводе (4165), в Новгородской (6673) и Нижегородской (5469) губерниях, в остальных же местах — значительно меньше. Пользуясь данными официальной статистики о количестве «раскольников», всегда следует иметь в виду, что они весьма условны: «потаенных» старообрядцев было значительно больше, чем записанных для уплаты двойного подушного оклада 1.

В последние десятилетия XVIII в. среди старообрядческих общин выделялись по своему значению петербургские и в особенности московские организации. Среди пришлого люда, который из разных мест стягивал

 

1 См.: Нечаев В. В. Раскольническая контора (1725—1762).— Описание документов и бумаг, хранящихся в Московском архиве министерства юстиции. М., 1890, кн. 7, отд. II, с. 49—60.

 

ся в столичные города, было много приверженцев различных преследуемых вероучений, и прежде всего старообрядцев.

В Петербурге в 60-х годах XVIII в. возникли пристанища для пребывавших в городе (часто на незаконных основаниях) крестьян. Наиболее значительным из этих пристанищ была молельня, организованная купцом Ф. Ф. Косцовым, происходившим из разбогатевших крестьян Рязанской губернии. Популярность Косцова в среде крестьян, переселявшихся в столичный город, основывалась не только на том, что хозяин молельни обеспечивал прожитие в городе в обход полицейских правил, без прописки, но и на верности Ф. Ф. Косцова правилам строгого беспоповщинского толка федосеевцев.

В Москве в 1771 г., когда свирепствовала страшная эпидемия чумы и большое количество необеспеченных людей остро нуждалось в пристанище и материальной помощи, на благотворительной основе возникло два общежития: Преображенское и Рогожское. Оба они обычно назывались кладбищами, поскольку располагались у мест захоронения старообрядцев, первое — беспоповцев, второе — поповцев. Главный общественный смысл обеих этих организаций состоял в том, что на основе благотворительности московские купцы давали бездомному и бесправному люду укрытие и оказывали минимальную материальную помощь. Подобная деятельность нуждалась в сокрытии от властей, поэтому людей, пользовавшихся общежитием, и устроителей общежитий связывали отношения взаимного доверия. Этому способствовала принадлежность как хозяев, так и жильцов общежитий к преследуемым вероучениям. Успешному ведению дел в Преображенской общине беспоповцев способствовало богатство ее главного учредителя купца И. А. Ковылина. Ему удавалось смягчать административный надзор над полуузаконенной организацией, оформленной как богадельный дом, систематическими подкупами властей. Зажиточной верхушке Преображенской и Рогожской общин приходилось сплошь и рядом поступаться суровыми правилами поведения, которые диктовались догматикой старообрядческого вероучения.

В условиях зарождавшегося крупного промышленно-капиталистического производства взаимодействие владельцев больших капиталов с массой людей, лишенных собственных средств производства, создавало предпосылку для складывания между этими двумя категориями населения капиталистических производственных отношений. Перерастание благотворительности в систему эксплуатации предрешалось объективными обстоятельствами — господствующими тенденциями в социально-экономической жизни страны; оно не зависело от сознательных устремлений организаторов старообрядческих общежительств.

Отступление преуспевающей верхушки старообрядчества от прежних принципов, вызванное ее буржуазным перерождением, не могло оставаться незамеченным широкими кругами приверженцев этого вероучения.

В писаниях старообрядцев вопрос о приспособлении к порожденным промышленным развитием новым условиям быта, особенно в городах, занимал большое место. Неравномерность экономического развития различных географических областей России неминуемо сказывалась на общественном сознании и психологии различных слоев общества. В крупных городских центрах и в их окрестностях население (в том числе и старообрядческое) скорее свыкалось с новыми условиями быта, порывая с прежними строгими религиозными запретами. Так было в Петербурге и Москве и в их ближайших пригородах. Но уже в Верхнем Поволжье новые веяния, порожденные развитием промышленно-капиталистической системы, сказывались в гораздо меньшей степени. Отсюда — консервация старых форм быта в деревнях к северу от Подмосковья. Указанное различие четко выразилось в спорах и расхождениях в среде старообрядцев-беспоповцев. Жившие в городах старообрядцы нередко уже в силу условий своего существования прямо отказывались от прежних запретов — не общаться с властями, не молиться за царя, не ходить в «никонианские» церкви и т. д. В северных же районах большинство приверженцев «старой веры» не шло на такие «сделки» со светской властью и официальной церковью.

Среди старообрядцев-беспоповцев Верхнего Поволжья большое распространение получил особый толк — так называемые странники, или бегуны.

Признанным основателем страннического толка был дважды беглый с военной службы Евфимий (его точное имя неизвестно). В 60-х годах, в свой первый побег, он укрывался у московских филипповцев, а во второй — на федосеевском Преображенском кладбище. Московские старообрядцы, чтобы укрыть беглых от властей, отсылали их в отдаленные общины; так и Евфимий отправился далеко на север в Топозерскую общину. Евфимий был хорошо знаком с образом жизни и идеологией беспоповцев: и то и другое его не удовлетворяло. Между беглым рекрутом и старообрядческими наставниками возникли острые дискуссии. В ответ на обличительные письма Евфимия руководители московских старообрядцев рекомендовали наставнику Топозерского скита держать его под строгим присмотром. Тем не менее Евфимий вышел из скита и после краткого пребывания в Москве, во время которого вел горячие споры с тамошними старообрядцами, перебрался в окрестности Ярославля. В 1772 г. он сам. окрестил себя «странствующей церковью». Впоследствии с небольшой группой своих последователей Евфимий странствовал по ярославским и костромским местам, где нашел себе немало сторонников. Центром нового толка стали ближние к Ярославлю села и деревни. В одной из них в 1792 г. Евфимий умер. Однако и после смерти основателя движения число проповедников странничества увеличивалось. Бегунство быстро распространялось в районах вольной крестьянской колонизации: по всему Поволжью, на Урале, в Сибири и в северных губерниях европейской части России.

Многочисленные обличительные писания Евфимия наполнены резкой критикой правительственной политики. В отличие от федосеевцев, как правило не называвших прямо Петра I антихристом и трактовавших приход последнего в мир иносказательно, «нечувственно», Евфимий путем обычных для староверов сложных вычислений и ссылаясь на введение Петром подушной подати и ряда полицейско-административных ограничений прямо указывал на первого российского императора как на воплощение «врага человеческого рода» — антихриста.

Евфимий упрекал Петра I в том, что он «при описи раздробил народ на разные чины», отделил купечествующих и укрепил право собственности. Слова «свое», «мое» Евфимий считал проклятыми. «Вся вам общая сотворил есть бог»,— писал Евфимий. Вопреки этому, утверждал Евфимий, государем одни были наделены многим, а другим не было дано ничего, возникли «брани до свирепства, обиды до грабительств» К Для бегунов был характерен протест против богатых людей. Своих бывших единоверцев—федосеевцев, поморцев и филипповцев— основатель страннического толка упрекал в компромиссе и в приспособлении к сковывающим свободу личности государственным порядкам.

Но идеолог странничества, естественно, не мог указать надежных путей для укрытия от гражданской власти. Сокрытие «в пустыни», то есть по лесам, или тайное проживание в деревнях у «странноприимцев» необходимо было связано с покровительством богачей и с зависимостью от них. На это обстоятельство и указывали городские беспоповцы. В своих полемических сочинениях против бегунов они говорили о неизбежности жизни в коллективе и о связанном с этим примирении с городской культурой и частичном отрешении от устаревших правил.

Дифференциация старообрядчества во второй половине XVIII в. привела к тому, что в момент подъема народно-освободительной борьбы в его среде обнаруживались как активные сторонники этой борьбы, так и ярые ее противники. Так, во время Крестьянской войны 1773—1775 гг. Емельян Пугачев нашел себе поддержку в среде главным образом немонастырского старообрядческого населения Поволжья, в том числе среди ремесленников-беспоповцев Саратова и других городов. Однако наиболее влиятельные и зажиточные старообрядцы оказались в числе его опасных врагов.

Старообрядчество было широко распространено среди яицкого (уральского) казачества. По отзывам современников, во второй половине XVIII в. почти все оно держалось «старой веры». Стекающиеся на реку Яик (Урал) беглые обосновывались в монастырях и скитах, располагавшихся на островах реки Яика, на реке Узени и в других местах.

Большинство казаков принадлежало к поповщинскому направлению. Правительственные репрессии породили среди яицкого казачества мысль о бегстве на Кубань. Слух об этих намерениях казаков был причиной организованного Военной коллегией специального розыска 1752—1756 гг., который, в свою очередь, поднял волну

 

1 Сборник правительственных сведений о раскольниках, составленный В. Кельсиевым. Лондон, 1862, вып. 4. Выписка из цветника Евфимия, с. 262.

 

протеста со стороны казаков-старообрядцев и пришлого населения. Это движение в уральском казачестве, как известно, сыграло активизирующую роль в крестьянской войне под руководством Пугачева на первом ее этапе.

Ряд мер, проведенных против старообрядчества на Урале после поражения Пугачева, в том числе подчинение его в церковном отношении Оренбургскому церковному правлению (до того яицкое казачество находилось фактически в единоличном ведении протопопа Михайло-Архангельского собора в г. Яике), не привели к существенным результатам. Наоборот, в 80-х годах наблюдалось значительное пополнение старообрядческих общин. В них поступало много и из казачьей верхушки. В г. Уральске была в 1780 г. построена большая старообрядческая Успенская церковь, быстро обросшая рядом келий и превратившаяся в подобие монастыря. Однако чрезвычайная дифференциация среди уральских старообрядцев не могла не сказаться на прочности движения 1.

Умеренное крыло беспоповщины — поморский толк— испытывало на себе в южных губерниях России значительное идейное влияние сектантства в его новых формах, возникших в крестьянской среде.

Вторая половина XVIII в. была временем широкого развития вольномыслия среди крестьян в форме сектантства. Оно во многом сливалось по своему содержанию с движением старообрядчества. Однако в отличие от последнего сектантство не входило в рамки православия, тогда как старообрядчество в своей основной массе являлось одной из его разновидностей.

В умеренных кругах старообрядчества, преимущественно в среде состоятельных людей, под влиянием развития на другом его полюсе радикальных направлений созревала идея о соединении на определенных условиях с официальной церковью. Эти намерения согласовывались и с расчетами правительства. На данной почве в последней четверти века выработались правила единоверия, то есть соглашения между официальной и старообрядческой церквами. Начало единоверческому движению было положено в 1781 г. освящением архиепископом словенским старообрядческой церкви в селении Знамен

 

1 См.: Витевский В. Раскол в Уральском войске и отношение к нему духовной и военно-гражданской власти в конце XVIII и с XIX в. Казань, 1878.

 

ка Елисаветградского уезда, в которой должен был служить по старопечатным книгам поставленный архиепископом священник. Но разработка вопроса о единоверчестве в общероссийском плане замедлялась в основном по причине того, что старообрядческие круги старались всюду получить возможно большие гарантии своей самостоятельности от официальной церкви. Сказывалось также разногласие в среде старообрядческих общин, рядовые члены которых отказывались следовать за своими руководителями и записываться в единоверие.

Так случилось, например, в Москве. Вначале от руководителей Рогожской общины —московских купцов — поступила просьба узаконить имеющихся на кладбище священников. Правительство взамен этого потребовало от рогожцев возобновить моление за царя и царскую фамилию по официально принятым правилам, на что старообрядцы не согласились. Это повлекло за собой отказ властей узаконить рогожских священников. Просьба части рогожцев принять их в единоверие, поданная ими митрополиту Платону в 1799 г., была строго осуждена подавляющим большинством рогожцев, в результате чего 21 человек из 75, подписавших прошение, отказались от единоверия

На основании проекта московских старообрядцев, приложенного к их просьбе, митрополит Платон составил правила единоверия, которые были утверждены в октябре 1800 г. как имеющие всеобщее значение. Согласно этим правилам, священники единоверческих церквей ставились епархиальным архиереем и подчинялись ему по духовным делам и по суду; но кандидаты в священники могли выбираться прихожанами. Службы должны были отправляться по старообрядческим правилам и книгам. Специально оговаривалось, чтобы из-за содержания обрядов и книг не было «хулы ни с единыя стороны»2.

Так за последнюю четверть XVIII в. были решены организационные вопросы объединения старообрядческой и официальной церквей, а фактически — подчинения первой последней. Однако практически единоверие прививалось слабо.

 

1 См.: Некоторые подлинные черты из истории Рогожского и других старообрядческих кладбищ.—Русский архив 1864 г. 2-е изд., с. 120—126.

2 Собрания постановлений по части раскола, 1858, с. 10—19,