"Вера и знание - это две чаши весов: чем выше одна, тем ниже другая." /Шопенгауэр А./
Sapere aude!

Клибанов А.И. "Русское православие: вехи истории"

К содержанию....

Русское православие в XIX веке

Церковь в период разложения и кризиса феодально-крепостнической эпохи.

«Золотой век» русского дворянства, связанный с именем Екатерины II, к концу ее царствования все явственней клонился к закату. «Золотой век» — это апогей крепостничества, обеспечивший такие благоприятные условия жизни господствующему сословию, которых оно не имело ни до, ни после екатерининского времени. Пугачевское восстание было грозным сигналом неминуемого возмездия, но, потопив в крови этот «бунт», торжествующие помещики как бы брали реванш за пережитый страх, усиливая крепостнический пресс. Вместе с тем мыслящая часть дворянства не могла не задуматься над происшедшим. И не только «Путешествие из Петербурга в Москву» А. Радищева, но и памфлет князя М. Щербатова «О повреждении нравов в России» свидетельствовали о набиравшем силу критическом взгляде на общество, в котором эти выдающиеся мыслители жили и частью которого они были. А. И. Герцен недаром опубликовал эти памятники «потайной литературы» в одной книге, хотя и писал: «Радищев, гораздо ближе к нам, чем князь Щербатов; разумеется, его идеалы были так же высоко на небе, как идеалы Щербатова — глубоко в могиле». Если Радищев искал революционный выход из «повреждения нравов», то Щербатов звал «назад к Мафусаилу». Но нам в данном контексте важно установить факт зарождения революционных и оппозиционных идей, отражавший процесс разложения феодального строя в России. Этот процесс подстегивался влиянием идей и практики Великой французской буржуазной революции, так что на рубеже XVIII и XIX вв. для самодержавия стал жизненно необходимым вопрос об укреплении идеологических основ феодального строя. С этих позиций, как нам представляется, и следует рассматривать историю православной церкви в XIX в.

Законодательство Павла I дает, в частности, достаточно сведений о церковной политике царизма и поиске им средств для укрепления церкви и активизации ее роли в качестве идеологического института самодержавия в конце XVIII в.

Как известно, в 1796—1797 гг. в России наблюдалось значительное оживление крестьянского движения. Одним из поводов его было призвание к присяге новому императору Павлу I всех сословий, в том числе и помещичьих крестьян. Этот акт был расценен крепостным крестьянством, и не без оснований, как шаг к наделению крепостных гражданскими правами и превращению их из «подданных помещиков» в подданных царя. Движение приняло такие размеры, что потребовалось использование значительных сил армии для его подавления.

Павел I в манифесте от 29 января 1797 г. «О должном послушании крестьян своим помещикам во всех повинностях и об обязанности в отношении сего губернских начальств и приходских священников» всенародно определил роль служителей церкви в обеспечении «должного послушания». «Духовные,— читаем мы в манифесте,— наипаче же священники приходские, имеют обязанность предостерегать прихожан своих противу ложных и вредных разглашений и утверждать в благонравии и повиновении господам своим, памятуя, что небрежение их в словесном стаде, им вверенном, как в мире сем взыщется начальством их, так и в будущем веке должны будут дать ответ пред страшным судом Божьим» К Характерно, что царь обращается к самому многочисленному слою служителей культа, непосредственно соприкасавшемуся с крестьянством, и не гнушается угроз в его адрес в случае невыполнения этого требования,

 

1 ПСЗ-1, № 17789.

 

Идея активизации деятельности приходских священников, как низшего звена церковной иерархии, пронизывает и предписание от 1 мая 1797 г. «преосвященным архиереям, дабы за поведением священно- и церковнослужителей имели строгое наблюдение, стараясь всемерно предупреждать и отвращать народные возмущения». В этом же документе перечисляются и меры по поощрению деятельности священников: «...тех священников, которые свойственными пастырю средствами крестьян... приведут в послушание установленной власти... отмечать пристойными почестями или переводить на выгоднейшие места». Если же, говорится далее в предписании, «донесено или примечено будет в котором из священников хотя одно только подозрение наклонения к возмущению крестьян, такового немедленно брать в консисторию и приход поручить другому, для увещания же крестьян посылать надежнейшего священника» К Это предписание было повторено в 1800 г. ввиду того, что в с. Чеберчин Алатырского уезда Симбирской губернии, принадлежавшем графу Румянцеву, произошло возмущение крестьян, в котором были замешаны три священника. Аналогичный факт имел место и в Медынском уезде Калужской губернии, где священник села Кулишево Григорий «и еще каких-то два попа» говорили о мнимых манифестах и сочиняли «прошения на имя государя»2. Таким образом, мы наблюдаем противоречивую картину: Павел I делает ставку на низшее духовенство в деле успокоения крестьян, но вынужден считаться с ненадежностью части этого духовенства. Реалии жизни вызвали ряд мер по укреплению церкви вообще и корпуса приходских священников в частности.

Однако мы явно упрощали бы проблему, если бы подчеркивали только утилитарную сторону мер, направленных на укрепление церкви. Павел видел падение престижа католической церкви под ударами идей Французской революции и хотел избежать этого для церкви православной, усиливая ее защиту со стороны светской верховной власти. Но осуществлял он это весьма своеобразно, что не могло не вызвать недовольства высшей иерархии, с известными представителями которой он под

 

1 ПСЗ-1, № 17958.

2 См.: Знаменский И. Положение духовенства в царствования Екатерины II и Павла I, с. 109,

 

держивал дружеские отношения как до вступления на престол, так и в начальный период своего царствования.

Платон — митрополит московский — был законоучителем Павла, и их связывала активная переписка. Однако стоило только Платону выразить свое неодобрение того, что Павел, взойдя на престол, начал награждать духовных лиц, как между ними наступил разрыв. Идея награждения духовных лиц, скорее всего, была подсказана Павлу Лопухиным, который воспринимал церковь как учреждение политическое и поэтому считал награды возможными. Павел согласился с ним, сказав: «Правда твоя». Вообще Павел считал, что «государь —глава церкви». В этом проявлялось его стремление к концентрации в одних руках светской и церковной власти. Павел награждал не только орденами, но и скуфьями, камилавками, наперстными крестами и митрами.

Мальтийский эпизод в биографии этого императоратакже следует рассматривать как попытку осуществить теократическую идею уже, так сказать, на вселенском уровне. «Речь не шла об измене православию или переходе в католицизм,— справедливо замечает И. Я. Эйдельман,— для Павла разница церквей была делом второстепенным, малосущественным на фоне общей теократической идеи, где упор — не на теос (бог), а на кратос (власть)»2. Нужно было поднять престиж церкви—и Павел то с судорожной поспешностью осыпает милостями высших иерархов, то отдаляет их от себя. Так, например, митрополит новгородский и петербургский Гавриил был награжден не только орденами, но и 13 селениями в Лужском уезде. Именно с ним Павел совето

 

1 Имеется в виду принятие Павлом от мальтийских рыцарей, искавших сильного покровителя, титула великого магистра Мальтийского ордена — одного из католических военно-монашеских орденов.

2 Эйдельман Н.Я. Грань веков. М., 1982, с. 79. Вряд ли будет ошибкой предполагать, что этот эпизод отражает стремление Павла укрепить пошатнувшийся авторитет западного христианства поддержкой Российской империи и православной церкви. Об этом свидетельствует хотя бы именной указ от 2 ноября 1799 г. «Об1 отправлении во всех церквах благодарственного молебствия по случаю принесения из Мальты в город Гатчину святых вещей», среди которых перечисляется и святая икона божьей матери «кисти десные руки святого пророка предтечи и крестителя Иоанна, именуемого Иерусалимским», частица «настоящего креста», взятая в Иерусалиме во время первого крестового похода Герардом, основателем ордена Иоанна Иерусалимского, и другие раритеты.

 

вался, когда нужно было назначить епископа могилевского и полоцкого. Но 16 октября 1799 г. Гавриил вдруг был уволен. Его просьба разрешить ему пребывание в московском Симоновом монастыре отклоняется, и ему строго наказано пребывать в Новгороде. Подыскивал замену Гавриилу Павел сравнительно долго — более года, и наконец 19 декабря 1800 г. архиепископ казанский Амвросий Подобедов был назначен архиепископом петербургским, а 10 марта 1801 г.— буквально за день до того, как Павла задушили,— он назначает Подобедова и архиепископом новгородским. Этот иерарх пользовался благосклонностью и Екатерины II, и Павла I, и Александра I, что свидетельствует о незаурядной его гибкости. Павел I одновременно укреплял и самое низшее звено церковной иерархии. 22 декабря 1796 г. он именным указом потребовал от Синода «праздно живущих при отцах своих» священно- и церковнослужительских детей отправить на вакансии по церквам и в качестве учителей, а по заполнении этих вакансий остаток — на военную службу. В этом указе нельзя не усмотреть и попытку очистить низший слой духовенства от «шлака».

Заботы императора о качественном пополнении рядов священнослужителей причудливо сочетаются с военно-административными методами насаждения дисциплины среди священников и в духовных учебных заведениях. В 1797 г. были вновь открыты Вифанская, Брацлавская, Переяславская духовные семинарии, а в 1800 г. открылись семинарии в калужской, оренбургской, пермской, саратовской и слободско-украинской епархиях. Резко увеличилось денежное содержание академий: Московская, Киевская и Петербургская академии стали получать в год по 12 тыс. руб., а Казанская академия получила 10 тыс. руб., что в пять раз превышало первоначальную сумму ее содержания. Если духовные семинарии при Екатерине II в подавляющем большинстве получали 2 тыс. руб. годового содержания, то по штатам 1797 г. для семи семинарий эта сумма удвоилась, 11 — было добавлено по 1500 руб., четырем — по тысяче рублей, а общая сумма содержания духовных учебных заведений увеличилась почти вдвое по сравнению с екатерининским временем 1. Было предусмотрено улучшение

 

1 См.: Знаменский И. Положение духовенства в царствования Екатерины II и Павла I, с. 114,

 

качества подготовки учащихся в них, переработаны программы, уточнены задачи: академии готовили наставников для семинарий, а последние —хороших проповедников.

В указе о порядке учения в духовных академиях и семинариях от 31 октября 1798 г. имеются конкретные, сведения о содержании учебных программ в академиях. Кроме общих для всех семинарий предметов в академиях изучались «полная система философии (на латинском языке) и богословия», «высшее красноречие», физика, древнееврейский, греческий, немецкий и французский языки. Устанавливался порядок, согласно которому семинарии посылали в академии по два лучших слушателя для прохождения академического курса. Эта очевидная унификация программ как бы предвосхищала реформу духовно-учебных заведений, проведенную в 1808 г.Особенность последней состояла в том, что она коснулась и 115 низших духовных училищ, до которых руки у Павла не дошли.

Меры по улучшению подготовки священников сопровождались и повышением окладов духовенства. Как известно, секуляризация церковных земель и крестьян поставила духовенство в прямую материальную зависимость от государства: с 1764 г. оно обеспечивалось штатным жалованьем. Павел своим указом от 18 декабря 1797 г. повысил общую сумму жалованья духовенства более чем на 112%, и она составила почти миллион рублей (982 598 руб.)2. Кроме этого были увеличены земельные наделы архиерейских домов в два раза, а монастырей в зависимости от их класса — в три — пять раз. Правда, самому многочисленному слою церковнослужителей — приходскому духовенству — ничего не перепало от этих щедрот: оно по-прежнему оставалось на иждивении своей паствы. Впрочем, кое-какие льготы для низшего духовенства получили в этот период законодательное закрепление, но сделано это было скорее для демонстрации особого социального статуса духовенства. Так, например, указом от 3 декабря 1798 г. священно- и церковнослужители были освобождены от повинностей по содержанию

 

1 ПСЗ-1, т. 30, № 23122.

2 См.: Знаменский И. Положение духовенства в царствования Екатерины II и Павла I, с. 139—140,

 

полиции и отбыванию караулов К Этим же целям призван был служить высочайше утвержденный доклад Синода и Сената от 11 января 1798 г. об обработке церковных земель прихожанами, в котором предписывалось присоединить церковные земли к крестьянской, с тем чтобы священники получали от крестьян натурой по средней пропорции урожая с этих земель или деньгами по справочным продажным ценам. Эти выплаты шли сверх треб. Мотивация этой законодательной меры сводится к тому, что священникам самим обрабатывать землю «не по сану»2. Таким образом, защищая честь сана, правительство Павла одновременно пыталось улучшить материальное положение приходского духовенства за счет крестьян. Вместе с тем в том же году вышел синодский указ, запрещавший священникам отлучаться «самовольно без письменных о себе видов» в столицу для подачи прошений. Нарушителей этого указа отправляли обратно, а архиереям вменялось в обязанность «поступать тогда с ними равно, как с опорочившими свое состояние церковниками, отсылая их на военную службу»3. Строгие санкции применялись к «пьющим священникам», но характерно, что законодателя волновал не сам факт нравственного падения духовенства, а то обстоятельство, что всякие «лживые внушения», слухи распространяются чаще всего в питейных домах, там же происходят «сговоры», закрепляемые бывающими в этих домах священниками 4. Таковы в самом кратком изложении меры Павла I по укреплению авторитета священнослужителей и улучшению их материального положения.

Государственное вмешательство в жизнь церкви и ее функции особенно наглядно проявилось в мерах Павла I по укреплению самой веры. Как это ни покажется парадоксальным, но известный каждому школьнику манифест о трехдневной барщине, который справедливо расценивается как первая государственная попытка ограничить крепостное право, является в то же время ярким свидетельством вторжения светской власти в чисто церковную функцию контроля над неукоснительным соблюдением верующими воскресного дня. Эту сторону мани

 

1 ПСЗ-1, т. 25, № 18772.

2 Там же, № 18316.

3 Там же, № 18391.

4 Там же, № 17958.

 

феста часто забывают или (еще чаще) считают только искусной маскировкой законодателя, которого прежде всего волновали взаимоотношения помещиков и крепостных, а не вопросы соблюдения воскресного дня.

Но приглядимся к тексту манифеста. Он не случайно начинается словами: «Закон божий, в десятословии нам преподанный, научает нас седьмой день посвящать ему», и поэтому, продолжает светский законодатель, «почитаем долгом нашим... подтвердить во всей империи нашей о точном и непременном сего закона исполнении, повелевая всем и каждому наблюдать, дабы никто и ни под каким видом не дерзал в воскресные дни принуждать крестьян к работам». Трудно усмотреть в этой фразе только преамбулу ко второй части манифеста: «...тем более, что для сельских издельев остающихся в неделе шесть дней, по ровному числу оных вообще разделяемые как для крестьян собственно, так и для работ их в пользу помещиков... достаточны будут на удовлетворение всяким хозяйственным надобностям»1. Вопреки традиционной точке зрения, нам представляется, что главной, существенной, ударной частью манифеста можно считать именно первую его часть, так как слова «тем более», с которых начинается вторая часть, придают ей значение скорее разъяснительное, призванное доказать абсолютную неправомерность оправдания работ в воскресенье хозяйственной необходимостью. Но как бы там ни было, нельзя отрицать тот факт, что манифест обращен к помещикам и запрещает им «принуждать крестьян к работам» в воскресные дни, создавать препятствия для воскресного посещения крестьянами церкви, что должно обеспечить по крайней мере еженедельное прямое воздействие священника на крестьянские умы.

Не случаен и факт, что этот манифест принят в тот же день, когда был издан закон о престолонаследии — 5 апреля 1797 г. Этим законом император объявлялся главой, православной церкви, а последняя — «господствующей и первенствующей». Строгое соблюдение воскресного дня;; законодательно зафиксированное, регламентировало быт крестьян, способствовало выработке привычки по воскресным дням посещать церковь, а привычка, как известно, вторая натура.., Воспитывать сопричастность к церк

 

1. ПСЗ-1, т. 25, № 17909.

 

ви должны были и ежегодная исповедь, и святое причастие— обязательные для всех православных верующих. С момента законодательного оформления их обязательности и до начала XIX в. прошла целая вереница законов, ужесточающих наказания за уклонение от исповеди. Павел I меняет санкции: он отказывается от штрафов, которые толкают прихожан в объятия старообрядчества, и вводит вместо них церковное покаяние. Принятый по просьбе Синода закон от 31 января 1801 г. разрешает исповедоваться в любое удобное для прихожан время. Охарактеризованные законодательные акты, как видим, имели своей целью превратить в привычку общение с церковью самых широких масс православных верующих.

Неоднозначно в этот период отношение правительства к старообрядчеству. С одной стороны, у светской власти вызывает тревогу массовый отказ от исповеди и переход в раскольники. Случай с 5 тыс. раскольников, не давших себя «увещать» вятскому епископу и заявивших: «Мы люди темные, с вами учеными говорить не можем, а есть у нас отцы, живущие в Москве, Петербурге и Иргисе и других странах России, от которых мы научены старой вере, и ежели де они к вам пристанут, то и мы с ними, а ныне в чем стоим, в том и стоять будем даже до смерти», вызвал вмешательство Сената, а не Синода, как можно было ожидать, и было признано необходимым принять административные меры для подавления сего «бунта»1. А с другой стороны, была разрешена свободная деятельность старообрядческой церкви; раскольникам возвратили отобранные у них старинные церковные книги2.

Такая же веротерпимость была проявлена и по отношению к униатам: киевское, минское, белорусское, брацлавское и житомирское епархиальное начальство было предупреждено о том, что нельзя принуждать униатов принимать православную веру, а следует «возбуждать добровольное желание». Священники, нарушающие этот указ, должны быть отстранены от своих приходов. О стремлении Павла установить веротерпимость свидетельствует и «жалованная грамота Калмыцкому Ламе

 

1 См.: Полное собрание постановлений и распоряжений по ведомству православного исповедания Российской империи. Царствование государя императора Павла I. Спб., 1915, № 461, с. 561—568.

2 Там же, № 189, 323 и др.

 

Собину Бакши о свободном отправлении всех духовных обрядов калмыков» К Конечно же все это имело и политические причины, но во всяком случае «господствующая и первенствующая» русская православная церковь не провозглашалась единственной, что нельзя не отметить. Вместе с тем правительством принимаются меры против распространения влияния католической церкви среди «исповедующих другие христианские законы» и притеснений со стороны римско-католических священников и помещиков православных крестьян или перешедших в православие крестьян-униатов. Хотя здесь политические мотивы явно превалируют, власти шли на риск выдвижения религиозных интересов как приоритетных по сравнению с узкоклассовыми.

Итак, если попытаться обобщить изложенные факты, можно сказать, что в конце XVIII — начале XIX в. происходит усиление вмешательства светской власти в дела церкви, все более и более превращавшего всю церковную организацию в разновидность государственного аппарата.

Правительство Александра I унаследовало эту стратегию и тактику по отношению к православной церкви. Реформирование центрального аппарата управления коснулось и управления церковью. В 1803 г. обер-прокурор Синода стал непосредственно подчиняться царю и были отменены личные доклады членов Синода царю. Назначенный в октябре того же года обер-прокурором Синода князь А. Н. Голицын практически в течение более 20 лет осуществлял государственную политику в области религии и церкви. Друг царя с детских лет, А. Н. Голицын пользовался его полным доверием, но влияние князя приобрело особенную силу тогда, когда плоды великой победы русского народа в Отечественной войне 1812 г. стали эксплуатироваться в откровенно реакционных целях. В качестве образчика пропаганды правительственной оценки событий 1812 г. приведем царский акт от 1 января 1816 г.— «Манифест высокомонаршей признательности народу за оказанные в продолжении войны подвиги». Манифест искусно смешивал правду с фальсификацией и, написанный с достаточной долей патетики, пытался

 

1 См.: Полное собрание постановлений и распоряжений по ведомству православного исповедания Российской империи. Царствование государя императора Павла I, № 281 и 514,

 

использовать победу над Наполеоном для укрепления идеологических основ самодержавия. «События на лице земли в начале века сего, в немногие годы совершавшиеся, суть толь важны и велики, что не могут никогда из бытописаний рода человеческого изгладиться. Сохранение их в памяти народов нужно и полезно для нынешних и будущих племен...» — справедливо отмечается в манифесте. Официальная концепция победы наиболее ярко проявилась в объяснении причин и последствий войны. Причина войны, говорится в манифесте, «есть порожденное злочестием нравственное чудовище, в отпавших от бога сердцах людских угнездившееся млеком лжемудрости воспитанное... долго под личиной ума и просвещения из страны в страну скитавшееся и медоточными устами в неопытные сердца и нравы семена разврата и пагубы сеявшее... народ, возлелеявший оное и зловредным дыханием его зараженный, поправ веру, престол, законы и человечество, впадает в раздор, в безначалие, в неистовство, грабит, казнит, терзает самого себя и, кидаясь из бешенства в бешенство, из злодеяния в злодеяние, оскверненный убийством верховных властей своих и всего, что было в нем лучшего и почтеннейшего, избирает себе в начальники, потом в царя простолюдина, чужеземца». Здесь обращает на себя внимание то, что классовое объяснение причин войны облечено в язык церковной проповеди. А как освещаются последствия войны? «Российские как бы крылатые воины из-под стен Москвы с оком провидения на груди и со крестом в сердце являются под стенами злосчастного Парижа... гнездо мятежа, разврата и пагубы народной... и законный король... в залог мира и тишины по желанию народа возводится на прародительский престол». Затем рассказывается, что на той самой площади, «где несчастный король Людовик XVI был жертвою буйства и безначалия», на российском языке совершено «торжественное песнопение богу», и делается вывод: «Ужасна казнь, постигшая врагов наших. Она громче небесной трубы вопиет нам: се плоды безбожия и безверия».

Можно, не преувеличивая, сказать, что этот манифест—декларация реакционных идейных сил в России, находящейся накануне формирования декабристских организаций. Если логика идейных исканий будущих декабристов привела их к арсеналу западноевропейской революционной мысли, то вдохновители Священного союза стали искать идейную опору кроме православия в западном христианстве и мистицизме.

Еще историк Н. Ф. Дубровин заметил: «Как в царствование Екатерины II мы, из подражания Западу, были вольнодумцами, атеистами и насмешниками над религиею, так в царствование Александра I, из-за такого же подражания, стали мистиками»1. Если первая часть его наблюдения не очень точна, то вторая — безусловно верна. Но процесс этот начался еще до войны. В 1812 г. в России по английскому образцу было образовано Библейское общество, которое до 1821 г. осуществило 129 изданий как полного текста Библии, так и отдельных ее частей на 29 языках. Но классическим организационным выражением этого подражания явилось учреждение 24 октября 1817 г. министерства духовных дел и народного просвещения. Предыстория его образования связана с общими переменами в высшем эшелоне бюрократии, которые проводил вошедший в силу Аракчеев — «проклятый змей», как его окрестил князь Волконский. В августе 1816 г. министр народного просвещения граф А. К. Разумовский был уволен и эту должность временно было велено замещать князю А. Н. Голицыну, который тогда был главноуправляющим духовных дел иностранных исповеданий. Через 14 месяцев последовал манифест о соединении в одном министерстве руководства народным просвещением с руководством делами всех, в том числе и православного, вероисповеданий. Это сверхминистерство было вверено Голицыну, который, как о нем говорили, «по уши влез в мистицизм». Тогда же обер-прокурором Синода был назначен князь Мещерский. Идея создания такого министерства состояла в том, чтобы «христианское благочестие было всегда основанием истинного просвещения». Министерство состояло из двух департаментов, один из которых — департамент духовных дел — имел четыре отделения: по делам православного вероисповедания, по делам римско-католического, униатского и армянского вероисповеданий, по делам протестантских исповеданий и, наконец, по делам нехристианских исповеданий. Такое уравнение православной церкви с прочими, даже нехристианскими, исповедания

 

1 Сборник РИО, т. 113, кн. 1, с, 13,

 

ми фактически снижало статус «главенствующей» церкви и было встречено с негодованием православным духовенством. Этот манифест, демонстрирующий веротерпимость, на деле ужесточал контроль мистически настроенного Голицына (да и Александра I) над всей системой и содержанием просвещения в стране, ведь задачи просвещения Голицын еще с 1812 г. понимал только в плане распространения священного писания. Организованное в 1812 г. в Петербурге Библейское общество в 1814 г. стало Российским библейским обществом, и президентом его был назначен Голицын. С образованием министерства он получил возможность не только, как говорится, на «общественных началах», но и опираясь на административный аппарат министерства, способствовать успешной деятельности этой организации.

Для характеристики религиозно-мистического настроения Александра I, под влиянием которого и было создано это «мистическое»,, как выражается биограф царя Н. К. Шильдер, министерство, приведем выдержку из указа Синоду от 27 октября 1817 г. (то есть последовавшего через три дня после манифеста о создании министерства). Этим указом царь запрещал православному духовенству «воздавать ему похвалу»: «Поколику я убежден в глубине сердца моего в сей христианской истине, что чрез единого господа и спасителя Иисуса Христа проистекает всякое добро и что человек, какой бы ни был, без Христа есть единое зло, следовательно, приписывать мне славу в успехах, где рука божия столь явна была целому свету,— было бы отдавать человеку то, что принадлежит всемогущему богу». Как тут не вспомнить пушкинское: «Властитель слабый и лукавый... нечаянно пригретый славой...»? Лукаво юродствуя во Христе, он, возможно, хотел смягчить удар, нанесенный Синоду созданием министерства. Правда, Синод в общем и целом сохранил свою структуру, и в его подчинении (через обер-прокурора) находились епархиальные иереи и консистория.

Второй департамент —народного просвещения — как составная часть министерства устраивал и противников последнего, потому что идея клерикализации просвещения была начертана и на их знамени. И даже деятели, которые спустя несколько лет будут активно способствовать упразднению министерства, рьяно взялись за практическое воплощение этой идеи. Так, например, М. Л. Магницкий, назначенный ректором Казанского университета и попечителем Казанского учебного округа, в специальной инструкции ученому совету университета предлагал дать каждому предмету «направление» в религиозно-богословском духе. В 1819 г. он провел основательную чистку неблагонадежных преподавателей, ввел богопознание и христианское учение в университетские курсы. А в столичном университете Д. П. Рунич подверг гонениям таких известных деятелей науки, как А. П. Куницын, К. И. Арсеньев и другие. Изъятие второй части книги Куницына «Право естественное» было прямо мотивировано тем, что она противоречит «истинам христианства».

Было обращено серьезное внимание на собственно духовное образование и подготовку священнослужителей. Кроме духовных академий, в 39 семинариях, 128 уездных и 170 приходских училищах обучался 45551 учащийся, из которых 12 249 — на казенный счет. Хотя с 1808 г. существовал комитет для улучшения духовных училищ, перед которым была поставлена также задача выработки мер по государственному обеспечению духовенства, только к 1814 г. были установлены твердые оклады для докторов, магистров и кандидатов богословия — соответственно в 500, 350 и 250 руб. в год. Таким образом, преподаватели духовных учебных заведений практически превратились в государственных чиновников по подготовке кадров служителей культа. Эта тенденция к сближению системы подготовки священников с общегосударственной системой подготовки чиновников во времена существования министерства усилилась. Активизировалась миссионерская деятельность, особенно среди народов Поволжья. Достаточно сказать, что за 1814—1823 гг. были сделаны переводы Нового завета на персидский, татарский, чувашский, мордовский, калмыцкий и другие языки народов Поволжья. Был осуществлен перевод Нового завета и на карельский язык1.

Семилетнее существование министерства — заметный фактор общего наступления сил реакции в России в первой четверти XIX в. Следует, однако, заметить, что две

 

1 См.: Сборник РИО, т. 133, ч. 1, с. 9—10; Доброклонский А, Руководство по истории русской церкви. М., 1893,, вып. 4, с. 18.

 

группировки реакции — группа А. Н. Голицына, с одной стороны, и группа митрополита Серафима — с другой,— все эти годы продолжали борьбу за руководство этим наступлением. В конечном счете победила группа Серафима, митрополита санкт-петербургского и новгородского, которая сумела привлечь на свою сторону Аракчеева, ревниво относившегося к привязанности царя к А. Н. Голицыну. Своеобразным клубом группы Голицына был мистический салон А. П. Хвостовой, автора мистических брошюр. Когда А. С. Пушкин в эпиграмме на Голицына писал:

Вот Хвостовой покровитель, Вот холопская душа, Просвещения губитель, Покровитель Бантыша! Напирайте, бога ради, На него со всех сторон!..

он отразил отношение передовых людей к этому реакционеру.

Толчком к ликвидации министерства стала жалоба Серафима на Голицына, с которой он пришел к царю. Он высказал свое резкое неодобрение публикаций мистических брошюр без ведома Синода. На другой день после аудиенции к Серафиму пришел Аракчеев. По слухам, ходившим в столице, Серафим заставил всесильного Аракчеева немного подождать и вышел к нему в полном облачении митрополита. Аракчеев просил Серафима помириться с Голицыным. Выслушав его, митрополит снял клобук, сложил свои ордена и попросил Аракчеева отнести все это государю, сказав: «Вот как я помирюсь с ним»1. Такая бескомпромиссность позиции Серафима, очевидно, была на руку Аракчееву, который использовал ее, чтобы убедить царя в необходимости ликвидации министерства. Аракчеева поддерживал и небезызвестный Фотий — архимандрит новгородского Юрьева монастыря —и тот же М. Л. Магницкий. Шильдер пишет, будто бы Голицын, почувствовав непрочность своего положения, просил царя его уволить: «Я чувствую,— сказал Голицын,— что на это пришла пора». На эту просьбу царь ответил: «И я, любезный князь, не раз уже хотел объясниться с вами чистосердечно. В самом деле,

 

1 Исторический вестник, 1902, август, с. 455.

 

вверенное вам министерство как-то не удалось вам. Я думаю уволить вас от звания министра, упразднить сложное министерство»1. Друг детства не был обижен, но министерство было ликвидировано, вернее, 15 мая 1824 г. состоялся возврат к тому положению, которое сложилось в 1816 г., когда ушел в отставку граф Разумовский. Как тогда Голицын, теперь адмирал А. С. Шишков был назначен министром народного просвещения и главноуправляющим духовными делами иностранных исповеданий. Синод вновь обрел суверенитет. Князь П. С. Мещерский— обер-прокурор Синода с 1817 г.— человек «кроткий и добрый», спокойно подчинявшийся Голицыну, сейчас с такой же готовностью слушался Серафима, приобретшего силу и даже заменившего Голицына в качестве президента Библейского общества, против которого недавно воевал. Празднуя победу, Фотий не мог удержаться, чтобы не отметить роль Аракчеева в смещении Голицына, сказав об Аракчееве, что тот сражался «за святую веру и церковь, аки Георгий Победоносец». Что же касается назначения Шишкова, то реакционные взгляды последнего вполне устраивали Фотия и его единомышленников, несмотря на то что жены дважды женившегося адмирала не были православного вероисповедания. К моменту ликвидации «неудавшегося» министерства система управления церковью состояла (кроме Синода) из 36 епархий, четырех епархий грузинского экзархата и пяти викариатств. Кроме того, действовало управление придворного духовенства во главе с духовником царя и управление военного духовенства во главе с обер-священником армии и флота. Этой системе были подчинены 102 тыс. белого духовенства (965 протоиереев, 32 672 священника, 14 047 дьяконов, 54 321 причетник). Они обслуживали 449 соборных и 24 682 обыкновенные церкви, 783 молитвенных дома и часовни. В 377 мужских монастырях было 3727 монашествующих и 2015 послушников, а в 99 женских монастырях насчитывалось 1882 монахини и 3456 послушниц. По официальным данным, лица православного вероисповедания составляли в России (без армии) около 34 млн человек (33 906 249).

Такова статистическая характеристика русской православной церкви накануне восстания декабристов — со

 

1 Русский биографический словарь. Спб., 1896, т. 1, с. 375«

 

бытия, возвестившего начало освободительного движения в России. Вся внутренняя политика Николая I была ориентирована на «замораживание» России, и в этом деле царь придавал приоритетное значение государственному влиянию на церковную жизнь. Укрепление «господствующего и первенствующего» положения православной церкви стало одной из важнейших задач с первых месяцев его царствования. В отличие от Александра I Николай не увлекался мистическими идеями. В своих отношениях с церковными деятелями он был прагматичен. Николай начал свое прямое вмешательство в дела церкви с осуществления мер, которые призваны были укрепить моральный авторитет священнослужителей— от приходских священников до епископов. Строгие наказания за действия, порочащие сан, применяемые Николаем уже в 1826 г., одобрялись Серафимом, который своей властью уволил без формального следствия игумена одного из монастырей за то, что тот плясал на вечеринках купцов в пьяном виде. Этот акт митрополита получил личное одобрение царя. Вдохновленный успехом, Серафим снова «поднял гонение на живое слово и мысль в области богословия». На этой почве у него были крупные столкновения с восходящим «корифеем духовного красноречия», будущим митрополитом Филаретом. 12 апреля 1826 г. было закрыто Библейское общество.

Характерно, что одним из первых законодательных актов Николая I «по ведомству православного исповедания» было «разъяснительное определение» 19 февраля 1826 г. о том, что все жалобы мирян по поводу поборов священников должны рассматриваться не гражданскими властями, а церковными. Это был вполне определенный жест в пользу приходского духовенства. Но одновременно началось и последовательно проводилось очищение рядов духовенства от нежелательных лиц. Особенно строго обходились с теми священниками, которые решались хотя бы косвенно поддержать крестьянские выступления против помещиков. Так, например, Николай I велел предать суду священника Иоанна Лукина за то, что он в воскресенье 14 февраля 1826 г. после божественной литургии «по желанию крестьян» графини Разумовской (Нижегородская губерния), продолжавших «упорствовать в неповиновении властям, вынеся крест и Евангелие, допустил целованием оных сделать между собой присягу, дабы не повиноваться определенному опекунами управляющему вотчиною и всем помещикам его и стоять друг за друга до конца их жизни»1. Особую тревогу вызвала у Николая I причастность полкового священника Даниила Кейзера к восстанию Черниговского пехотного полка, которое было, как известно, важной составной частью восстания декабристов. Как показали полковые церковники Дмитрий Красков и Иван Ахлестин, Кейзер 31 декабря 1825 г. на площади в г. Василькове «в кругу бунтовавших рот и пред собравшимся народом отправлял в церковном облачении вкратце молебен и читал составленный мятежниками катехизис, в коем... читано было, что царей земных не должно быть и поминать их в церквах велят единственно для обмана народа»2. По тем же показаниям, Кейзер получил от руководителя восстания С. И. Муравьева-Апостола 200 руб. «по совершенной бедности». Кейзер же утверждал, что когда он по приказанию Муравьева-Апостола производил «служение, то от окружавших его вооруженных офицеров и солдат был в таком необыкновенном страхе, что не помнит, какую при сем случае принужден повторять бумагу, которую офицеры, стоя с ним, читали наизусть...». В нашу задачу не входит установление степени достоверности этих показаний. Важно, что Николаю I пришлось убедиться в том, что «мятежный дух» может проникнуть даже в сравнительно привилегированную часть духовенства, формально находящуюся на государственной службе. Как и следовало ожидать, Синод признал «несовместным удерживать» Кейзера в своем ведомстве и решил «как человека прикосновенного к делу государственных мятежников» лишить «его, Кейзера, священного сана и, исключив во вся из ведомства духовного, отослать по принадлежности в Киевское губернское правление для дальнейшего поступления с ним по законам», то есть для передачи военному суду. Было бы, однако, ошибочно думать, что «перебор людишек» духовного ведомства шел только по линии их политической благонадежности. Такие случаи были исключительными. И на верхней сту

 

1 Полное собрание постановлений и распоряжений по ведомству православного исповедания Российской империи. Царствование Николая I. Пг., 1915, т. 1, № 36.

2 Там же, № 43.

 

пени иерархической лестницы Николай I находил непорядки и столь же резко на них реагировал, о чем свидетельствует обширный перечень выговоров архиереям, сделанных Николаем I уже в первые годы его царствования 1. Рассмотренные нами действия Николая I могут быть оценены как этап подготовки целой системы мер по укреплению православной церкви, усилению ее «первенствующего значения». Николай вообще считал, что противоядием «смуты» может быть лишь укрепление феодальной законности и централизация власти, и эти же принципы он стал в начале 30-х годов XIX в. проводить в отношении церковной организации и ее деятельности. В процессе кодификации было упорядочено законодательство, касающееся православной церкви. IX том Свода законов — законы о состояниях — содержит целостную картину прав и обязанностей духовенства. Привилегии духовенства как сословия были четко очерчены, что дает основание говорить об окончательном юридическом оформлении этого сословия. Как известно, указом Александра I от 22 мая 1801 г. было окончательно отменено телесное наказание для священников; в 1804 г. они были освобождены от подушной подати и им было разрешено покупать ненаселенные имения; в 1819 г. они получили право приобретать и населенные имения, если священник дворянского происхождения; в 1821 г. священники были освобождены от постойной и земских%повинностей. Свод законов систематизирует все эти разрозненные указы в единый законодательный акт, который к перечисленным правам духовенства добавляет еще освобождение от воинской службы. Таким образом, духовное сословие резко отделяется от податных сословий, приближаясь к дворянству. Нужно сказать, что, несмотря на столь благоприятный для духовенства IX том Свода законов, сам факт публикации Свода законов без консультации с Синодом вызвал недовольство московского митрополита Филарета, имевшего огромное влияние в Синоде. Филарет, ставший московским митрополитом в день коронации Николая I, 26 августа 1826 г.,—самая колоритная фигура в русской православной церкви XIX в. О нем речь впереди. Сейчас же только заметим, что убежденность Николая в божественности самодержца в немалой мере

 

1 См.: Сборник РИО. Спб., 1902, т. 113, ч. 2.

 

питалась идеей Филарета о том, что бог создал на земле царей по образу своего небесного единодержавия1. Это идейное согласие, однако, не препятствовало тому, что в тактических вопросах у царя и Филарета бывали и довольно значительные разногласия. Эти «семейные ссоры» укрепляли авторитет фрондирующего митрополита, но не могли остановить процесс подчинения церкви государственно-бюрократической системе Николая I. Это хорошо видно при анализе мер по укреплению аппарата руководства делами православной церкви.

Та система управления церковью, которая сложилась в царствование Николая I, просуществовала с очень небольшими изменениями до 1917 г. Воспроизведем ее в схематическом виде. Во главе православной церкви стоял царь, ему непосредственно подчинялся обер-прокурор (и его помощники) и пленум Синода. И обер-прокурор и Синод имели свои отдельные канцелярии, однако последняя была подотчетна первой. Центральной фигурой среди служащих обер-прокурора был секретарь канцелярии. Канцелярии обер-прокурора были подчинены духовные консистории, ведавшие церквами, священно- и церковнослужителями. Синоду через его канцелярию подчинялись епархиальные епископы, викарии, епархиальные дома.

Духовенство распадалось на две труппы: монашествующую (здесь иерархия выглядела так: архиереи — митрополит, архиепископ, епископ, а в монастырях —архимандрит, игумен, иеромонах, монах, иеродиакон, послушник, были схимонахи) и группу так называемого белого духовенства, состоявшего из священнослужителей: протопресвитеров, протоиереев, иереев и дьяконов, а также церковнослужителей: иподьяконов, причетников, псаломщиков и дьячков.

Особое звено в церковной организации и в самом духовенстве составляли священнослужители, обслуживавшие царский двор, армию и флот.

Духовник императорской семьи избирался самим цаем. Хотя в иерархии он занимал «первое место после епископов», его близкое общение с царем и членами императорского дома придавало особый вес этой должности. Духовник руководил духовенством всех придворных и дворцовых церквей.

 

1 См.: Филарет. Слова и речи. Собр. второе, ч. 3. М., 1861, с. 252.

 

В структуру военного министерства первой четверти XIX в. входили обер-священник главного штаба и обер-священник армии. Они ведали духовенством и всей сетью постоянных церквей военных гарнизонов и походных церквей воинских частей и соединений. Обер-священник формально был в двойном подчинении — военному министерству и Синоду, но практически, благодаря именно этой двойной подчиненности, приобрел определенный суверенитет. Эта структура в течение XIX в. не претерпела заметных изменений, если не считать переименования обер-священника армии в протопресвитера военного и морского духовенства. Последний избирался Синодом, но утверждался царем.

На армейское и флотское духовенство была возложена задача обеспечения морального фактора в армии, наряду с чем оно, естественно, выполняло и другие функции, которые осуществляло приходское духовенство. Полковой священник, например, вел исповедные ведомости, записи актов гражданского состояния и т. п.

Нельзя отрицать . значение деятельности армейского духовенства в общей совокупности причин высокой воинской доблести русского солдата в Отечественной войне 1812 г., Севастопольской обороне, шипкинской эпопее. Солдатская масса в XIX в. шла в бой с лозунгом «За веру, царя и отечество», и армейское духовенство делало, конечно, все возможное, чтобы использовать естественные патриотические чувства народа в интересах самодержавия и церкви. Объективное значение деятельности церкви в патриотическом воспитании народа в различные периоды истории страны далеко не равнозначно. Если в 1812 г. «защита веры» способствовала победе в освободительной войне против наполеоновского нашествия, то в Крымской войне она была только прикрытием захватнических планов обеих воюющих сторон. Правда, нельзя забывать при этом, что Энгельс тогда писал о 10 млн православных христиан в Европейской Турции, которые видели «в повелителе шестидесяти миллионов православных (то есть русском царе.— Б. Л.), кем бы он ни был в других отношениях, своего естественного освободителя и покровителя»1. И в русско-турецкой войне 1877—1878 гг., принесшей освобождение единоверной

 

1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 9, с. 31—32.

 

Болгарии от османского ига, церковь выступала активным идейным вдохновителем под тем же лозунгом «защиты веры». Если к этому добавить, что особенно в названных войнах XIX в. церковь участвовала в организации медико-санитарной службы, помощи инвалидам, беженцам и т. п., то станет ясна необходимость взвешенного и объективного взгляда на роль церкви в экстремальных событиях жизни народа в XIX в.

Данная структура церковного управления вела к строгому отделению административно-хозяйственных функций церкви, выступающей в данном случае как учреждение, ничем не отличающееся от любого другого учреждения империи, от функции «хранителя веры», то есть религиозной, богословской, одним словом, идеологической стороны деятельности церкви. Это обстоятельство порой служило основанием для трений, разногласий, фрондирования лиц, представлявших эти два направления в деятельности системы церковного управления. Вместе с тем оно, несомненно, усиливало власть верховного арбитра—царя и позволяло ему диктовать свою волю и в делах церкви и веры. Но не следует преувеличивать паритет прав Синода и обер-прокурора в повседневной практике, хотя бы потому, что, как уже было сказано, канцелярия обер-прокурора контролировала канцелярию Синода; последнее слово было за обер-прокурором. Таким образом, эта организационная структура надежно обеспечивала государственное руководство важнейшим идеологическим инструментом самодержавия. Заглянем внутрь этой организации и попытаемся рассмотреть механизм функционирования в первую очередь высшего эшелона церковной власти — Синода и обер-прокурора его.

Как уже говорилось, Николай I, так сказать, унаследовал на посту обер-прокурора князя П. С. Мещерского. Этот набожный, но бесцветный сановник не стал менять свой привычный образ действий, подчиняясь воле Серафима, и такая позиция обер-прокурора весьма устраивала Синод. Но противник преобразований скорее по лени, чем по убеждению, П. С. Мещерский конечно же не мог вписаться в ту бурную бюрократическую деятельность по укреплению всех звеньев самодержавной власти, которую начал царь. Здесь на помощь Мещерскому пришел его племянник по жене С. Д. Нечаев, занимавший пост столоначальника обер-прокурора. Это был человек, получивший основательное светское образование; ловкий чиновник, он фактически руководил Синодом, а когда в апреле 1833 г. сменил своего дядю на посту обер-прокурора, развернул весьма энергичную деятельность. Прежде всего он начал наводить порядок в тех сферах управления церковью, которые он изучил, будучи столоначальником. С. Д. Нечаев реорганизовал работу канцелярии обер-прокурора, привел в образцовый порядок архив Синода, составил указатель нормативных актов по Синоду, исторические справки о Синоде и Московской синодальной конторе. Затем обратил свое внимание на духовные семинарии и духовные консистории с целью повысить качество подготовки священников и укрепить среднее звено аппарата обер-прокурора. Самолично ревизуя эти учреждения, он практически установил контроль над финансовой деятельностью всего духовного ведомства. При нем было построено здание Синода. От этих по преимуществу административно-хозяйственных сфер он перешел к решению задач государственной политики в области религии. С. Д. Нечаев всячески укреплял влияние православной церкви в так называемом Западном крае, что приобретало острополитическое значение в начале 30-х годов XIX в. после подавления Польского восстания 1830—1831 гг. При нем были открыты викариатство в Варшаве и епархия в Полоцке. Он являлся инициатором пересмотра устава духовных училищ, вторгшись, таким образом, в одну из важнейших прерогатив Синода, отвечавшего за качество подготовки священников. Идея Нечаева сводилась к тому, что подготовку священников нужно строить на анализе опыта их деятельности в приходах. Однако его бурной деятельности вскоре пришел конец. Нечаев успел своим покровительственным тоном в общении с членами Синода (за глаза он их называл «старички мои»), своей вспыльчивостью нажить врага в лице всесильного Серафима, по настоянию которого он был 25 июня 1836 г. смещен, но, однако, пожалован в тайные советники «и присутствием в Сенате».

В тот же день был назначен обер-прокурором граф Н. А. Протасов, который исполнял эти обязанности почти 20 лет и в большой мере способствовал повышению роли обер-прокурора Синода в системе управления церковью и в той же мере — снижению статуса Синода. В церковных кругах рассказывали, что в день назначения Протасов приехал к генерал-адъютанту Чичерину и сказал: «Поздравь меня — я министр, я — архиерей, я черт знает что». Узнав об этом, митрополит киевский сказал: «Справедливо только последнее» (см.: Русская старина, 1879, № 4, с. 657—658).

Новый обер-прокурор не был обременен университетским образованием, зато, прошел солидную школу в армии: он был адъютантом у Васильчикова, Бенкендорфа и Дибича; с 1831 г.— флигель-адъютант. Получив пост обер-прокурора, он сумел продвинуть свою военную карьеру от полковника до генерал-адъютанта и даже стал членом Государственного совета. Желчный— возможно, из-за больной печени,— хорошо усвоивший гусарскую выучку и деспотические манеры николаевского служаки, он окончательно подчинил «господствующую» церковь государству. Известный дворянский историк Дубровин весьма образно описал его деятельность: «Все делалось по его мановению, и стук его гусарской сабли был страшен для членов Синода» 1. Вместе с. тем Протасов был тонким политиком и психологом, мастером интриги, что неоднократно выручало его. Он сумел очаровать Серафима, да так, что тот на вопрос Николая, доволен ли он Протасовым, ответил: «Лучшего и желать не надобно»2. Пользуясь абсолютным доверием царя, Протасов завершил начатое Нечаевым укрепление среднего звена управления церковью. В 1841 г. был принят устав духовной консистории. Это был весьма важный для административного подкрепления авторитета православной церкви в народе законодательный акт. Этой же цели служила бескомпромиссная борьба Протасова с разложением в церковной иерархии. Он деспотическими методами боролся против деспотизма епархиальных архиереев, усиливая ревизии их.

Злоупотребление властью в корыстных целях было очень распространено среди епархиального начальства. Подольский епископ Елпидифор, например, объезжая свою епархию, брал деньги от каждой церкви, о чем он

 

1 Материалы для истории православной церкви в царствование имп. Николая I. Спб., 1902, кн. 1, с. 157.

2 Там же, с. 156.

 

в ответ на донос некоего Гумперта написал: «Что касается до получения денег при проезде по церквам, то действительно было таковое получение, и с ведома моего, как всегда везде водилось и водится», но отрицал, что на вопрос священника, следует ли «взяток писать по церковным реестрам расходом», будто бы ответил: «Пиши, если хочешь, но упреждаю тебя, что нигде места не сыщешь». Архиепископ екатеринославский кутил вместе с вице-губернатором, брал взятки через своего письмоводителя Жуковского. О его поведении Бенкендорф доносил царю: «Архиепископ Феофил имеет несчастную привычку употреблять большое количество горячительных напитков, даже до непристойности. Говорят, что он причастен к лихоимству. Для сбора употребляет келейника, который по представлению его получил чин и несправедливо представлен к ордену якобы за спасение утопавших, коих вытащили из воды сторонние люди». Негласное следствие, при котором был запрошен и сам губернатор Свечин, подтвердило факты, изложенные в рапорте Бенкендорфа, и царь распорядился, чтобы Феофил просил увольнения. Такие должностные преступления в среде епархиальных иерархов были настолько обычным явлением, что при тульском архиерее Дамаскине кто-то на воротах тульского архиерейского дома прикрепил надпись: «Здесь продаются самые лучшие места» 1. Сотрудничество Протасова с Бенкендорфом в разоблачении этих злоупотреблений вызвало резкий протест московского митрополита Филарета, однако это сотрудничество продолжалось. Более того, ревизии консисторий в 40—50-х годах очень нередко проводились светскими лицами; начало такой практики было положено в 1834 г. ревизией тульской консистории. По поводу крутых мер Протасова против самовластия епархиальных архиереев тот же Дубровин замечает: «...с его эпохи узнали, что и архиереев можно судить, что и для них написан закон, что и на них можно жаловаться в Синод»2.

Еще в 1811 г. Н. М. Карамзин в известной «Записке о древней и новой России» утверждал, что «не довольно дать России хороших губернаторов,— надобно дать

 

1 Сборник РИО, т. 113, кн. 1, с. 360—383.

2 Там же, с. 161.

 

и хороших священников». Прагматичный Протасов действовал именно в этом духе не только «кнутом», но и «пряником», особенно в отношении сельского духовенства. Прежде всего он добился значительного увеличения финансовых затрат на содержание церкви. Уже на следующий год своего обер-прокурорства он добился увеличения государственных ассигнований на церковные нужды почти на 26% по сравнению с 1832 г. Общая их сумма в 1837 г. достигла 1 136 500 руб., а через 10 лет —в 1847 г.—3 601 800 руб., то есть выросла более, чем в три раза, составив почти 2% всех государственных расходов; к 1855 г.— году смерти Протасова — эта сумма снова удвоилась и достигла более 6 млн руб.1 Укрепление консисторского и епархиального звена церковной организации способствовало улучшению контроля над приходским духовенством — основным звеном церковной организации. Число епархий увеличилось за счет разукрупнения их, то же следует сказать и о консисториях. Вновь были открыты епархии в Риге (1850 г.), на Камчатке (1840 г.), на Северном Кавказе (1842 г.), в Херсоне (1837 г.), в Симбирске (1838 г.) и Самаре (1850 г.), то есть в районах интенсивного экономического освоения территорий. Сеть церквей к 1850 г. выросла до 35 775, то есть увеличилась на. 10 644 по сравнению с 1825 г. За 25 лет прирост составил 42,3%. За то же время количество белого духовенства выросло на 12,6% и составило около 115 тыс. человек. Сравнительно слабый прирост этой категории духовенства объясняется в немалой мере тем обстоятельством, что Протасов энергично освобождал церковь от лиц, «порочащих сан». В то же время общее количество монашествующих (мужчин и женщин) к 1840 г. выросло по сравнению с 1825 г. на 36,7%, а за десятилетие —с 1840 г. до 1850 г.— на 21% и составило 18,5 тыс. лиц обоего пола. Значительные темпы прироста монашествующих объяснялись не в последнюю очередь и тем, что одной из ходких карательных мер в рассматриваемый период было заточение в монастырь. Сравнение темпов роста государственного финансирования церкви и увеличения численности духовенства выявляет опережающее движение финансирования, что является объективным показате

 

1 См.: Россия, ее настоящее и будущее. Спб., 1900, с. 206.

 

лем усиления государственной финансово-экономической поддержки церковной организации. К 1850 г. система духовного образования выглядела следующим образом: в четырех духовных академиях обучалось 383 студента, в 47 духовных семинариях— 16 702 слушателя, а в 182 училищах —24 737 учеников. Кстати, при Протасове были учреждены женские духовные училища. Протасов закрыл Комиссию духовных училищ, заменив ее духовно-учебным управлением. Для политики Протасова в области подготовки священнослужителей характерно уделение особого внимания сельскому священнику. В начале 40-х годов XIX в. по инициативе обер-прокурора вводятся довольно любопытные новшества в духовном образовании. В отчете Синода за 1843 г. сообщается, что 58 воспитанников духовных семинарий были направлены в Горыгорецкую агрономическую школу. Это были «отличные по наукам и благонравию» семинаристы, которые должны были пройти трехгодичный курс обучения в этой образцовой агрономической школе, чтобы впоследствии стать преподавателями агрономии в семинариях. «Они обязаны в звании наставников,— говорится в отчете,— прослужить не менее шести лет, после чего могут быть определяемы священниками преимущественно в сельские приходы первого разряда, чтобы после принесенной пользы духовному юношеству преподаванием правил доброго хозяйства распространять оные и в народе примером своим и влиянием» К Эта практика, поддержанная Императорским экономическим обществом, весьма настойчиво продолжалась: в 184-5 г. уже 4821 ученик семинарий обучался агрономии, в 1846 г.—6854 ученика; началам медицины обучалось около 4 тыс. семинаристов2. В данных нововведениях Протасова нельзя не увидеть стремление укрепить авторитет сельского священника, расширить «зону доверия» крестьян к служителю культа.

Особую страницу в оберпрокурорстве Протасова занимает решение проблемы униатской церкви. В этой проб

 

1 Извлечения из Отчета обер-прокурора св. Синода за 1843 год. Спб., 1844, с. 64. Заметим, кстати, что именно Протасов включился в начавшуюся в 30-х годах практику публикации «всеподданнейших отчетов» министерств, в этом действии явно просвечивает желание подчеркнуть министерский статус обер-прокурора.

2 См.: Извлечения из Отчета обер-прокурора св. Синода за 1847 год. Спб., 1848, с. 46—47; Извлечения из Отчета обер-прокурора св. Синода за 1852 год. Спб., 1853, с. 65.

 

леме пересекались государственные интересы и интересы церкви. В 1839 г. произошло воссоединение униатской церкви с православной. В формуле этого воссоединения — «отторгнутые насилием воссоединены любовью» — при всем ее фарисействе есть элемент истины: воссоединение произошло без грубого давления. Начатое еще Нечаевым организационное укрепление православной церкви в западных губерниях при Протасове получило широкий размах.

Вообще в рассматриваемые десятилетия наблюдается активизация и наступательность миссионерской деятельности православной церкви, что отвечало интересам внутренней политики Николая I. В 1833 г. Николай I прямо потребовал усилить миссионерскую работу в Восточной Сибири. Итогом 15 лет деятельности Иркутской епархии было обращение в православие 20 тыс. так называемых язычников, то есть малых народов Сибири и Крайнего Севера. Вряд ли следует доказывать политическое значение того факта, что в пределах грузинского экзархата с 1836 по 1856 г. было обращено в православие 16,7 тыс. мусульман и «язычников», а с 1851 по 1860 г.— 20 тыс.Нарастающие темпы миссионерской работы в этом регионе прямо связаны с завершающим этапом кавказской войны. Успехи миссионерской деятельности православной церкви объясняются в известной мере и тем, что переход в православие поощрялся рядом государственных льгот (наделение землей, освобождение от рекрутской повинности; Николай I даже установил финансовую помощь для каждого еврея, принявшего православие, в сумме 15—20 руб.) 2.

Отметим, что слухи об этих льготах вызвали в 1841 — 1842 гг. крупное крестьянское движение во многих уездах прибалтийских губерний. Крестьяне толпами приходили к православным священникам с заявлениями о переходе в православие («в государеву веру»), чтобы получить землю иноверцев-помещиков или государственную землю в самой России. Присланные Николаем I для подавления этого движения флигель-адъютанты Бутурлин и Урусов в сентябре 1841 г. донесли царю, что народ

 

1 См.: Доброклонский А. Руководство по истории русской церкви, выпуск четвертый. Синодальный период 1700—1890. М., 1893, с. 38, 48.

2 См. там же, с. 50—61.

 

«принять греко-российской веры никогда не желал, объявляя между тем, что приходили крестьяне в Ригу к православному духовенству с прошениями о переселении их в теплый край, на что будто бы духовенство, а некоторым даже и сам епископ объясняли различным образом будущее улучшение их быта. Иным говорили, что если переменишь веру, то будет тебе отдана помещичья земля или будешь поселен в Россию; другим толковали, что тем только будет от императора счастье, кто запишется к принятию православной веры...» 1

Этот абсолютно непредвиденный эффект проводимой Протасовым целенаправленной христианизации не получил, конечно, отражения в его отчетах, как и то обстоятельство, что большинство приобщенных к православию язычников, по свидетельству тобольского архиепископа Евгения Казанцева, «даже молятся идолам... не умеют изобразить на себе креста...» 2. Оборотной стороной энергичной миссионерской деятельности русской православной церкви была весьма напряженная работа по удержанию народа в православии. Здесь единым фронтом выступали Протасов, чиновники министерства внутренних дел и жандармы.

Даже по данным официальных отчетов обер-прокурора, процент не бывших у исповеди «по нерадению» за десятилетие с 1842 по 1852 г. из года в год возрастал. Если в 1842 г. 8,2% православного мужского населения и 7% женского не исповедовалось «по нерадению», то уже в 1852 г.—соответственно 9,1% и 8%. Другими, словами, примерно 2—3 млн человек демонстрировали свое безразличие к выполнению важной обязанности верующего. В число этих «охладевших к церкви» не включены еще зарегистрированные раскольники3. Конечно же было о чем беспокоиться.

Поскольку «отпадение от православия» приняло массовый масштаб, на борьбу с ним были мобилизованы как духовные, так и светские власти, хотя участие последних"

 

1 Крестьянское движение в Эстонии в 1841—1842 гг. Таллин, 1982 (на эст. яз.), док. № 5, с. 37.

2 Доброклонский А. Руководство по истории русской церкви, с. 29.

3 Подсчеты проведены по данным: Извлечение из Отчета обер-прокурора св. Синода за 1842 год. Спб., 1843, с. 27; то же за 1843 г., с. 29; за 1844 г., с. 26; за 1847 г., с. 23, за 1852 г., с. 25. После Протасова эти сведения перестали публиковать.

 

в некоторой степени удручало самовластного Протасова. Изучались причины «отпадения», география распространения.этого явления, вырабатывалась система мер против раскольников и раскольничества, сектантства.

Даже совершенствование форм ведения церковных метрических книг, особенно тетрадей записи браков, проведенное в 1837—1838 гг., имело целью усилить давление на отступников от православия.

В своей фундаментальной монографии «Народная социальная утопия в России. XIX век» (М., 1978) А. И. Клибанов дал яркое описание системы сыска и преследований, действовавшей в XIX в., и в частности в годы обер-прокурорства Протасова. Недаром Николай I на донесении о смерти Протасова написал: «Искренно и душевно скорблю о потере этого достойного и верного слуги, которого столь давно знал и уважал» К Протасова можно считать классическим олицетворением государственной практики управления церковью в николаевское время. Оценка его деятельности современниками содержится в шутке, родившейся во время похорон Протасова, на которые пришел весь цвет духовенства: «Мыши кота хоронят»2. Члены Синода—другого крыла центрального аппарата управления церковью — при Протасове действительно были в положении мышей, которыми играет кот.

Состав Синода николаевского времени был довольно разношерстным. Многие его члены по своим нравственным качествам и бытовым привычкам недалеко ушли от тех епархиальных иереев, которые подверглись «высочайшим» наказаниям, особенно во времена Протасова. Так, обер-священник армии и флота протоиерей Моджугинский был уличен в «предосудительной связи с прислугой» и за это сослан в Валаамский монастырь. Архиепископ астраханский и енотаевский Евгений — член Синода с 1850 по 1855 г.— за особо жестокое отношение к подчиненным в 1829 г., когда он был еще тамбовским епископом, получил выговор от Николая I. Будучи переведенным в Минск, он так показал себя, что, когда уезжал оттуда, никто из духовенства не пришел с ним проститься, более того, служили благодарственные молебны; 10-летнее его пребывание грузинским экзархом за

 

1 Сборник РИО, т. 113, кн. 1, с. 162.

2 Там же.

 

вершилось следствием, установившим, что его любимец—ректор семинарии Порфирий при его поддержке обращался со студентами «как плантатор с неграми»: не кормил, жестоко избивал. Порфирий был сослан в монастырь, а Евгений оказался в Астрахани. Антоний, которого в 1843 г., после смерти Серафима, царь назначил митрополитом новгородским и санкт-петербургским, отличался надменностью, презрительным отношением к подчиненным, любил роскошь (держал французских поваров, у подъезда его дома стоял швейцар с булавой).

Ведущими же фигурами в Синоде до начала 40-х годов были Серафим и Филарет, митрополит московский. Протасов умело использовал давнюю вражду и соперничество этих двух членов Синода, чтобы окончательно подчинить Синод себе. Филарет — фигура куда более яркая, чем Серафим. В миру — Василий Дроздов. Родился он в семье священника в Коломне в 1782 г., учился в Коломенской и Троицкой семинариях, где слушал лекции тогдашнего московского митрополита Платона. В 1808 г. становится учителем семинарии, а через год его переводят в качестве инспектора и учителя философии в Петербургскую семинарию; затем он становится ректором Александро-Невского духовного училища, в 1810 г.— уже профессор богословия, истории церкви и археологии, а через год — архимандрит. В 1812 г.— ректор Петербургской духовной академии и профессор теологии. В 1813 г. награжден орденом Владимира. В 1817 г. становится архиереем в Ревеле (Таллине) и викарием петербургской епархии, в 1819 г.— архиерей в Твери и член Синода, в 1821 г.— архиерей в Москве. В день своей коронации Николай I назначает его московским митрополитом. Как видим, его восхождение по иерархической лестнице было весьма быстрым. Конечно же этому в немалой степени способствовали его недюжинные таланты и образованность, но решающее значение имела его близость к Голицыну, которому импонировало увлечение молодого богослова мистической литературой. На этой почве и завязался спор между Филаретом и Серафимом, который с особой силой разгорелся уже в Синоде. Союзником Серафима был киевский митрополит Евгений Болховитинов, с чьим именем связаны блистательные страницы в изучении и публикации русских древностей. Филарет с его сильной волей, почти непререкаемым авторитетом среди большинства членов Синода и отстаиванием суверенных прав церкви не нравился Протасову. Оба верные поборники самодержавия, они расходились в вопросах тактики: если Протасов понимал Синод как государственно-административный орган по делам православия, то Филарет, считая «богочтимого царя» высшим защитником ортодоксии и церковного порядка, все же не мог согласиться с тем, что III отделение следило за иерархами, что ряд государственных акций предпринимался без консультаций с Синодом. Иначе говоря, он был за сохранение декорума независимости церкви, ее суверенного права своими средствами и методами защищать интересы самодержавия. Крупная стычка произошла между Серафимом и Филаретом в связи с катехизисом Филарета, в котором Серафим выискал «лютеранскую ересь». Филарет вынужден был исправить несколько мест в своем творении. Но когда разгорелся очередной скандал вокруг издания Библии на русском языке, Филарет попросился обратно в свою епархию. Николай I дал свое согласие на его отъезд. Так в 1842 г. Филарет покинул Синод. Через год умер Серафим, а назначенный вместо него митрополитом новгородским и петербургским Антоний откровенно раболепствовал перед Протасовым. Но уход Филарета из Синода не был его поражением, он еще четверть века после этого стоял в центре церковной политики. Постепенно аппарат Синода заполнялся серыми и послушными людьми, и канцелярия обер-прокурора во главе с воспитанником полоцких иезуитов Сербиновичем практически решала все вопросы по управлению церковью.

Снижение роли канцелярии Синода в системе управления церковью в 40—50-е годы XIX в. шло параллельно со значительным укреплением материальной базы церковной организации. Если в 1841 г. капитал Синода составлял чуть меньше полумиллиона рублей, то в 1851 г. он уже был более 4 млн руб., то есть за десятилетие произошло десятикратное его увеличение. Характерно, что за это же время капиталы управления духовными учебными заведениями (они учитывались отдельно) возросли всего на 9,4%. Такого роста капитала Синода в последующее время не наблюдалось, наоборот, к 1861 г. капитал Синода составлял уже только 2,4 млн руб., и только к началу 70-х годов он поднялся до уровня 1851 г.

Мы попытались описать механизм управления церковью в период кризиса феодально-крепостнической системы. Как и вся политика Николая I по сдерживанию объективно неизбежного краха феодального строя, церковная политика этого же периода также основывалась на реакционной иллюзии, которую великолепно выразил Н. В. Гоголь в своих печально знаменитых «Выбранных местах из переписки с друзьями» (1847 г.): «Теперь и синод, и сам государь обращают особенное внимание на жизнь священника... всем готовится переборка, потому что не только высшее правительство, но даже все до единого в государстве частные люди начинают замечать, что причина злу всего есть та, что священники стали нерадиво исполнять свои должности...» «Причина злу всего» виделась в ослаблении идеологического воздействия на народ, и казалось, что стоит только улучшить деятельность церкви и ее служителей, как все станет на свое место. Однако все, что делалось в этом направлении, как и то, что предпринималось в коренном вопросе кризиса системы— вопросе о крепостном праве,— дальше «косметического ремонта» не шло и идти не могло. И когда наступила первая революционная ситуация в России, когда сам царь вынужден был заговорить об «освобождении сверху», на крайне правом фланге оказалась церковь. Правда, на фоне выжидательно-враждебной позиции высшей церковной иерархии ко всяким общественным переменам диссонансом прозвучала одна из новогодних проповедей ректора Казанской духовной академии архимандрита Иоанна Соколова — «Привет церкви и отечеству на новый год». «Час России пришел. Россия стремится к возрождению. Время пришло! Может ли церковь не сочувствовать этому времени?» — спрашивал своих оппонентов Соколов, явно полемизируя с теми, кто под лицемерным предлогом «невмешательства» в дела светских властей фактически поддерживал сторонников сохранения крепостного права. И отвечал: «О, церковь должна быть и к этому готова, чтобы тысячекратно со всех своих колоколов повторять удары времени, чтобы заполнить все углы и концы России этим звоном и разбудить все чувства русской души во имя христианской правды и любви ко всем сыновьям отчизны, к участию и влиянию на великое дело возрождения». Этот призыв, однако, не был поддержан. Отметим, что Соколов в 1865 г. высказал мысль о том, что цель христианской веры не только «в сохранении души для будущей жизни», служители церкви должны «пробудить вопросы, касающиеся различных условий жизни, чтобы обеспечить потребности народа». Характерно, что это было сказано уже после того, как ректор академии смог убедиться в тяжести руки Филарета, идейно руководившего расследованием дела Щапова — профессора Казанской духовной академии. Конечно, Соколов своим выступлением «никаких основ не потрясал», но и оно оказалось гласом вопиющего в пустыне. Единственное, на что решались верхи церкви, это была слабо выраженная идея «собора» для обсуждения назревших вопросов внутрицерковной жизни. Причем речь шла отнюдь не о созыве собора, а об использовании для выше названной цели съезда всех иерархов в связи с коронацией Александра II в августе 1856 г. Кроме теологических вопросов обсуждению подлежали меры по усилению эмоционального воздействия церковной службы, вопрос о разукрупнении епархий и викариатов, усилении гонений на раскольников. Филарет вновь поднял вопрос о русском переводе Библии. В памятной записке «О положении ортодоксальной церкви в России» А. Н. Муравьев предлагал ограничить власть обер-прокурора и восстановить патриаршество1, а Валуев предложил ввести в Государственный совет представителей духовенства для отстаивания интересов русской церкви. Против этих предложений резко выступил Филарет. Он отстаивал статус-кво. Конечно, говорил он, было бы хорошо, если бы не отменили патриаршество, но это уже случилось, а сейчас восстанавливать его «не очень желательно». «Корень вопроса,— утверждал он,— в том, как светская власть чтит и считается с властью церковной»2. Это была запоздалая реакция на николаевскую политику, завершившую процесс полного врастания церковного управления в общегосударственный бюрократический аппарат, и вместе с тем — весьма недвусмысленное обращение к верховной власти «чтить и считаться» с церковной властью. Это обращение возымело свое действие:

 

1 Русский архив, 1883, № 2, с. 175—203.

2 Собрание мнений и отзывов Филарета, митрополита Московского и Коломенского, по учебным и церковно-государственным вопросам, издаваемые под редакцией преосвященного Саввы, архиепископа Тверского и Кашинского. М., 1887, т. 4, с. 145—149.

 

Филарет, который олицетворял идейную сторону церковной политики в николаевские времена, несмотря на свой уход из Синода в 1842 г., в последнее десятилетие своей жизни (умер в 1867 г.) стал поистине центральной фигурой в церковно-идеологическом обеспечении интересов самодержавия.

 

Церковь в пореформенные десятилетия XIX в.

Отношения, которые установились между Филаретом и Александром II, демонстрировали политику «взаимного благоприятствования».

С момента коронации, когда московский митрополит— «маститый иерарх», как его характеризует биограф Александра II,— произнес свою программную речь, обращенную к царю, и до смерти Филарета не было ни одного облачка на ясном небосводе взаимоотношений церкви и светской власти. Последовательно реакционная позиция Филарета ничуть не шокировала «царя-освободителя» на этапе проведения буржуазных реформ 60-х годов, а на этапе крутого поворота во внутренней политике после каракозовского выстрела идеи Филарета особенно пригодились, так как обеспечивали практику контрреформ. Рассмотрим их подробнее. В многотомном «Собрании мнений и отзывов Филарета...» его кредо представлено в самом полном виде. Однако некоторые яркие детали в характеристике его взглядов не нашли отражения в «Собрании...», Так, например, Филарет еще в самом начале своей деятельности в сане митрополита и члена Синода недвусмысленно определил свое отношение к тем ценностям науки и культуры, которые составляют гордость России. 25 июня 1832 г. в Архангельске был открыт памятник М. В. Ломоносову, в торжествах принимал участие во главе духовенства архангельский епископ Георгий. Это Синоду не понравилось, и был прислан запрос Георгию. Он ответил в том духе, что находился при данной церемонии «по словесному и письменному приглашению военного губернатора... отнюдь не почитая действием противозаконным и предосудительным соучаствовать в изъявлении всеобщей торжественной радости и признательности к такому мужу, коего заслуги в ученом отношении для всех россиян незабвенны». В свое оправдание он далее сообщил, что сама идея сооружения памятника была подана его предшественником, что уже обязывало его принять участие в открытии. Кроме того, заметил он, насколько ему известно, при открытии памятника Демидову — «мужу-благотворителю»—архиепископ ярославский распорядился совершить «молебствие с водосвятием при самом памятнике», а Филарет произнес речь при закладке Триумфальной арки % Москве. Возможно, эта последняя ссылка и привела в негодование Филарета, который лично составил резолюцию Синода, квалифицирующую действия Георгия как «несообразные и неприличные», потому что, во-первых, «о памятнике Ломоносову упомянуто в церковном слове на высокоторжественный день рождения его императорского величества», во-вторых, что «почесть памятника есть гражданская и для церкви посторонняя», в-третьих, что «при церковном торжестве о высоком рождении благочестивейшего государя-императора несообразно было выставлять пред алтарем похвалу и почесть подданного...» К Как не вспомнить тут ленинскую характеристику Филарета как «попа-иезуита»!

Его воинствующий, неистовый фанатизм особенно ярко проявился в самом начале царствования Александра И, когда по его настоянию летом 1856 г. была проведена полицейская акция опечатания алтарей двух знаменитых старообрядческих соборов — Покровского и Христорождественского. Только революция 1905 г. сорвала эти печати, но за 50 лет погибли все иконы древнего («до Никона») письма, собранные в этих богатых храмах...2

Но обратимся к анализу позиции Филарета во время проведения буржуазных реформ в России. Как известно,

 

1 Материалы для истории православной церкви в царствование имп. Николая I, кн. 1, с. 355—356. Любопытно, что Н. С. Лесков фиксирует широко распространенное мнение, что Филарет «к ученым лют» (см.: Лесков Н, С. Собр. соч. В 5 т. М., 1981, т. 3, с. 455). Заметим, что, когда в 1862 г. встал вопрос о праздновании тысячелетия славянского просвещения, Филарет весьма холодно отнесся к этой идее, ссылаясь на то, что «особой службы в честь Кирилла и Мефодия в церковных книгах нет».

2 См.: Шамаро А. Сказка о зачарованном царстве — Огонек, 1987, № 14, с. 27.

 

именно Филарет был автором манифеста царя от 19 февраля 1861 г. об освобождении крестьян. До этого было составлено несколько проектов манифеста, которые не удовлетворили Александра II. Царь распорядился послать доверенного чиновника в Москву, к Филарету, с поручением написать манифест. Сенатор, тайный советник М. И. Тапильский на время этой деликатной миссии получил даже шифр для почтовой переписки, так как было признано нежелательным разглашение факта поручения духовному лицу «светского дела». В письме Филарету В. Н. Панин — председатель Редакционных комиссий, подготовивших законодательные акты о реформе, и отнюдь не горячий сторонник этого «преобразования» — 31 января 1861 г. писал, что царь, формулируя, «какие суть главные мысли, которые его величеству желательно было бы выразить в манифесте», оставляет за Филаретом право «сделать все те изменения или прибавления, кои бы Вы (то есть Филарет.— Б. Л.) признали соответствующими чувствам его величества и собственным вашим для лучшего успеха в достижении предположенной цели». В ответном письме 5 февраля 1861 г. Филарет сообщал, что «верноподданническое повиновение» заставляет его взяться за предмет, «далекий от круга понятий и занятий», в котором он «обретается», что он отказался от частных замечаний и решил написать новый текст манифеста, сопровождая его следующим комментарием: «Манифест должен быть прочитан крестьянам. Их ум не приучен к долгому непрерывному вниманию. Посему измененный мною проект я старался разделить на статьи, сколько можно не длинные»1. Как известно, велеречивый и туманный текст манифеста, несмотря на его «сколько можно не длинные» фразы, все же не был понят крестьянами, потому что они не могли принять самое содержание, классовую суть реформы. Вряд ли Филарет мог написать нечто более вразумительное, так как в глубине души он был против даже этой половинчатой уступки общественному прогрессу. Об этом свидетельствует сам Филарет, когда объясняет, почему он не мог назвать

 

1 Собрание мнений и отзывов Филарета, митрополита Московского и Коломенского, по учебным и церковко-государственным вопросам, издаваемое под редакцией преосвященного Саввы, архиепископа Тверского и Кашинского. М., 1887, т. 5, ч. 1, № 568, с. 5—8 (далее — Собрание мнений и отзывов Филарета...).

 

«предприемлемое преобразование быта помещичьих крестьян» радостным. В своей записке от б февраля 1861 г., буквально на следующий день после письма Панину, он замечает: «Не упомянул я о радости, чтобы от лица царя не было произнесено слово, которому не сочувствовали бы многие из верноподданных», имея в виду конечно же не крестьян, а помещиков. «Предприемлемому обширному преобразованию,— продолжает Филарет,— радуются люди теоретического прогресса, но многие благонамеренные люди опыта ожидают онаго с недоумением...» — и ставит точки над i: «...помещики не найдут ли себя стесненными в праве собственности и в хозяйственных обстоятельствах?» 1 Разве мог Филарет радоваться реформе, если он сочувственно вспоминал «старое доброе время», когда из 10 млн крепостных 1 млн был у церкви, что «исполнило древний закон о десятине»?2 Но, высказав свое сокровенное, он тут же спохватывается: «Если сие говоря, я несколько выступил из своих пределов, то поспешаю возвратиться в оные», то есть в область церковно-духовную, и предлагает: «На случай приближения решительного времени... духовенству нужно дать (указания.— Б. Л.) благовременно, дабы при объявлении высочайшего манифеста оно уже знало, какое от него требуется действование и с какими предосторожностями»3. Панин еще в ноябре 1860 г. обратился к обер-прокурору Синода графу А. П. Толстому с конфиденциальным письмом по тому же вопросу, который волновал Филарета. Панин просил Синод, чтобы он «через епархиальное начальство» вменил в обязанность приходским священникам использовать свое влияние на прихожан-крестьян с целью обеспечения исполнения крестьянами установленных новых обязанностей. Характерно, что Панин специально оговаривал, что не следует давать этому поручению духовенству «вида исполнения предписания начальства»4. Филарет конечно же не мог не знать обо всем этом и, когда Синод именно ему поручил подготовить текст такого предписания, отнесся к данному заданию с особым усердием. Уже 17 февраля, за два дня до подписания манифеста, Синод направил циркулярное пред

 

1 Собрание мнений и отзывов Филарета, т. 5, ч. 1,№569, с. 16—17.

2 Там же, № 650, с. 233.

3 Там же, № 569, с. 17.

1 ЦГИА, ф. 797, он. 30, д 278, 1866, л. 2.

 

писание во все епархии, слегка сократив текст, написанный Филаретом. По понятным причинам этот текст не был опубликован в «Собрании мнений и отзывов Филарета», он стал достоянием гласности только в 1901 г.1Что же внушал Синод устами Филарета приходскому духовенству? Перед ним ставилась задача всеми доступными методами призывать крестьян к добросовестному исполнению своих обязанностей по отношению к помещику, а в случае каких-либо недоразумений терпеливо, «не распространяя беспокойства в обществе», ждать решения власть имущих. Разумеется, духовенство предупреждалось о том, что это предписание должно держаться в тайне. В развитие этого предписания некоторые архиереи составляли свои «поучения», в одном из них, подготавливая крестьян к восприятию «царской воли», говорилось: «Нам господь велел повиноваться царю, как божией воле над нами, тогда мы и православные, тогда и христиане, тогда и церковь наша мать и бог наш отец»2.

Таким образом, с легкой руки Филарета время до 5 марта 1861 г., когда были опубликованы законодательные акты реформы, было использовано для подготовки крестьян к восприятию центральной мысли царского манифеста, написанного Филаретом, о том, что «крепостные люди... поймут и с благодарностью примут важное пожертвование, сделанное благородным дворянством для улучшения их быта»3. Как известно, многомиллионное российское крестьянство не оправдало надежд Филарета и своих пастырей, ответив на «пожертвование благородного дворянства» взрывом возмущения.

Одна из самых трагических страниц в истории крестьянских выступлений против реформы — расстрел в с. Бездне Казанской губернии толкнул демократически настроенных студентов Казани во главе с профессором Казанской духовной академии А. П. Щаповым на небывалую акцию: 16 апреля 1861 г. была устроена панихида по убитым крестьянам. На этой политической манифестации Щапов произнес следующую речь:

 

1 См.: Киевская старина, 1901, № 3, отд. II.

2 Цит. по: Зайончковский П. А. Отмена крепостного права в России. М., 1968, с. 157.

3 ПСЗ-2, т. 36, № 36650.

 

«Други, за народ убитые.

Демократ Христос, доселе мифически боготворимый европейским человечеством, страданиям которого вот люди будут поклоняться на предстоящей страстной неделе, возвестил миру общинно-демократическую свободу во времена ига Римской империи и рабства народов — и за то военно-пилатовским судом пригвожден был ко кресту, и явился всемирно-искупительной жертвой за свободу!

В России за полтораста лет стали являться среди горько страдавших темных масс народных, среди вас, мужичков, свои христы—демократические конспираты. С половины прошлого столетия они стали называться пророками, и народ верил в них как в своих искупителей, освободителей. Вот снова явился такой пророк и вы, други, первые, по его воззванию пали искупительными жертвами деспотизма за давно ожидаемую всем народом свободу. Вы первые нарушили наш сон, разрушили своей инициативой наше несправедливое сомнение, будто народ наш не способен к инициативе политических движений. Вы громче царя и благороднее дворянина сказали Народу: ныне отпущаеши раба твоего... Земля, которую вы возделывали, плодами которой питали нас, которую теперь желали приобрести в собственность и которая приняла вас мучениками в свои недра — эта земля воззовет Народ к восстанию и к свободе... Мир праху вашему и вечная историческая память вашему самоотверженному подвигу. Да здравствует демократическая Конституция!»2

Панихида была отслужена 16 апреля, а 27 апреля 1861 г. обер-прокурор Толстой сообщил Филарету о распоряжении Александра II арестовать Щапова и начать следствие, а двух монахов, участвовавших в панихиде, заключить в Соловецкий монастырь. Толстой просил Филарета порекомендовать, кого именно можно было бы назначить в следственную комиссию. Филарет очень оперативно назначил в нее члена московской консистории архимандрита Данилова монастыря Иакова, снабдив его секретной инструкцией, согласно которой он вместе с

 

1 Имеется в виду Антон Петров, который перед толпами крестьян, стекавшимися в с. Бездна, толковал царские законодательные акты в духе крестьянских требований.

2 Крестьянское движение в России в 1857 г.—мае 1861 г. М., 1963, док. № 125.

 

обер-секретарем Синода Н. И. Олсуфьевым должны были явиться к казанскому архиепископу и запросить сведения о лицах, участвовавших в панихиде. В инструкции Иакову Филарет подробно указал порядок дознания. При допросе Щапова, например, нужно было потребовать текст его речи, а если он скажет, что речь не писал, то пусть «неотлагательно» сообщит ее содержание. Каждому участнику панихиды — студенту духовной академии следовало предъявить вопрос, «по какому побуждению принял участие в мятежниках? Сей последний вопрос,— разъясняет Филарет,— может послужить к открытию политического образа мыслей у вопрошаемых» К Даже от ректора академии требовалось «письменное сведение, не заметил ли он в ком-либо из принадлежащих академии неправославного и неблагонамеренного политического образа мыслей». Только от архиепископа Филарет разрешил «почтительно просить подобного сведения словесно». Ректору академии предстояло подробно объяснить, кто разрешил Щапову читать лекции в университете, слу-. шали ли эти лекции студенты академии, контролировал ли ректор содержание этих лекций.

Характерно, что Филарет рекомендовал узнать у светских лиц («благонамеренных граждан») их мнение об академии и ее служителях, предупредив, что эти опросы должен делать Олсуфьев без Иакова, хотя все следствие они должны были вести вместе.

Филарет тщательно изучил письменные объяснения ректора академии. При этом он сразу же отбросил как уловку сообщение ректора о том, что Щапов был уволен из академии 8 апреля, так как об этом было донесено обер-прокурору только 18 апреля, то есть через 10 дней после увольнения и на два дня позже совершенной панихиды. «Ректор пишет, что арест священника Яхонтова и иеродьякона «производит крайне тягостное впечатление во всей академии»,—возмущенно замечает Филарет,— что он хочет сказать? Восстанием, что ли, академии угрожает?» О студенческих ответах он пишет, что их версии о непонимании политического значения панихиды трудно поверить2. Как видим, классовое чутье Филарета, как и чисто полицейские его способности, проявилось

 

1 Собрание мнений и отзывов Филарета, № 582, с. 56—57,

2 Там же, № 584, с. 59—63.

 

в деле Щапова весьма ярко. Но для Филарета Щапов был прежде всего идейным противником. Рассматривая щаповскую записку — проект преобразования государственного управления, он буквально взрывается от высказанной в ней мысли, что евангелие — демократическое учение, а Иисус Христос—первый демократ. Филарет пишет: «Истинно разумеющие Евангелие никогда не находили и не найдут в нем демократического учения. Не демократические следующие слова Христовы: воздадите Кесарево Кесареви... повинитеся убо всякому человечу начальства господа ради, аще царю, яко преобладающу, аще ли князем, яко от него посланным... Бога бойтеся, царя чтите. Христос спаситель создал церковь, а не государство; и ерархию, а не демократию. Это предметы далекие от того, чтобы их смешивать... Итак, демократическое учение не в Евангелии, не в церкви, а только в голове у Щапова» 1.

Последовательный консерватизм московского митрополита ярко проявлялся и в его откликах на текущие события периода общественного подъема начала 60-х годов. Так, Филарет резко критикует киевского митрополита Арсения (Москвина), который согласился на слияние церковноприходских школ с народными и назначение в них специальных законоучителей, а не приходских священников.

«Может быть, я подвергаю себя причислению к людям отсталым, ретроградным, к обскурантам,— пишет Филарет,— если скажу, что теперь думаю. И, вероятно, слова мои не принесут пользы, потому что дело, которое спешит вперед, не захочет оглянуться на меня и остановиться, однако выскажу мои недоумения, по крайней мере, для того, чтобы признаться в них и поступить искренно». За этой преамбулой следует выпад против форсированных темпов просвещения народа. «Тысячу лет,— утверждает Филарет,— прожила Россия, возросла, укрепилась, распространилась, значительно образовалась и благоустроилась при весьма ограниченной грамотности народа: была ли бы в том беда,— вопрошает он,— если бы решились сделать ее всю грамотною не вдруг, в пять или десять лет, а постепенно, в пятьдесят или сто?»2 Зато Фи

 

1 Собрание мнений и отзывов Филарета, № 586, с. 65—66.

2 Там же, № 670, с. 312.

 

ларет отстаивал право продавать вино в гостиницах при Троице-Сергиевой лавре и не возражал против расположения на церковных землях оптовых винных складов и рейнских погребов 1.

В июне 1863 г. Филарет посылает письмо-поздравление М. Н. Муравьеву в связи с назначением его генерал-губернатором Северо-Западного края, в котором пишет: «...ваше имя — победа... да пошлет тезоименитого вам небесного архистратига, да идет пред вами с мечом огненным, и да и покроет вас щитом небесным. С сими мыслями и желаниями препровождаю вам вместе с сим в благословение икону святого архистратига Михаила»2. Как известно, Муравьев оправдал надежды Филарета и своими зверскими репрессиями против участников восстания 1863 г. вполне заслужил прочно закрепившееся за ним прозвище Вешателя.

Филарет считал, что участие духовных лиц в земских учреждениях, которые возникали в связи с земской реформой, невозможно. При этом он ссылался на то, что церковный закон запрещает духовенству «распоряжаться мирскими делами и занимать мирскую должность». Эта позиция скрывала опасение митрополита, что земство начнет облагать церковные земли, чего государство не делало. С другой стороны, митрополит обращал внимание на то, что земства должны обеспечить «построение церквей и участие в попечении о народном образовании», а это — «предметы, свойственные участию духовенства»3. Иными словами, Филарет добивался такого положения для духовенства, которое бы обеспечивало ему контроль за деятельностью земств в области народного образования и духовной жизни без формального участия духовенства в работе земских управ. Это ставило духовенство над земскими управами.

В начале 60-х годов, когда обсуждались законодательные облегчения положения старообрядцев, Филарет вновь проявил свое сугубо отрицательное отношение к ним. Летом 1864 г. он писал: «Сектатор, почитающий царя врагом божьим, беспощадно осужденным на погибель, не может быть вполне верен царю». Признать раскол, продолжал Филарет, «не значит ли дать «протесту» и

 

1 Собрание мнений и отзывов Филарета, № 765 и 782.

2 Там же, № 711, с. 444.

3 Там же, № 716, 780.

 

«оппозиции» новую силу»? Вместе с тем он понимает, что миссионерская деятельность не приносит желаемых результатов, и, ссылаясь на высказывания некоторых раскольников-крестьян, которые готовы «всем селением» перейти в православие, если их к этому призовет царь, делает вывод о том, что решить проблему раскола может царь, если он призовет раскольников возвратиться в лоно православия К Иначе говоря, он предлагал государственный запрет раскола.

Филарет оставался верен себе и при обсуждении законодательных предположений, которые должны были смягчить крепостнические традиции в семейных отношениях. Так, в сентябре 1865 г. он пишет свои замечания на проект нового закона «против жестокого обращения мужей с женами»: «Глава семейства должен быть самодержавен в семействе», при этом он ссылается на английское законодательство времен средневековья, но неотмененное, согласно которому муж может продать жену на рынке. Филарет при этом замечает, что «английское правительство не варварское и не безрассудное», и ставит под сомнение необходимость нового закона2. Таковы вкратце те «отзывы» и «мнения», которые недвусмысленно отражают отношение Филарета к буржуазным реформам 60-х годов.

При всей консервативности его взглядов Филарет был весьма гибким тактиком при решении идейно-политических вопросов, связанных с деятельностью церкви. Обратим внимание на его действия в связи с неудавшейся попыткой убийства Александра II 4 апреля 1866 г. Уже на следующий день после каракозовского выстрела Филарет пишет Александру II: «Ужас верноподданных и скорбь о том, что нашелся в России такой человек, умягчаются только живейшею радостью о твоем сохранении и благодарною к господу молитвою...» Руку безумца, продолжает он, «невидимо отразил ангел (хотя, видимо, чрез человека), и твоя жизнь и здравие сохранены...»3. Казалось бы, Филарет должен был поддержать все предложения об увековечении этого события как праздника «верноподданных». Но не тут-то было. Если он поддерживает идею построить вновь на месте часовни Иверской иконы

 

1 См.: Собрание мнений и отзывов Филарета, № 760, с. 597—608,

2 См. там же, № 816, с. 754.

3 Там же, № 846.

 

божьей матери часовню в память 4 апреля 1866 г.то, узнав, что Синод собирается учредить ежегодный крестный ход по случаю 4 апреля, пишет 22 апреля 1866 г. обер-прокурору Синода обстоятельное письмо-протест против этого. 4 апреля будет приносить с собой два воспоминания, рассуждает Филарет: во-первых, о чудесном сохранении жизни царя («Сохранить сие в живой памяти народа и желательно, и полезно»), во-вторых, о «жестокой крамоле». «Надобно ли каждый год,— риторически вопрошает Филарет,— торжественно напоминать народу, что возможно восстание против царя, которое он прежде почитал невозможным?» Нельзя не отдать должное этому чуткому «сейсмографу», улавливавшему «подземные толчки» формировавшегося нового общественного сознания широчайших слоев народа! Филарет, явно неуверенный в том, что его поймут, решил подкрепить свои доводы напоминанием о Николае. I, который ежегодно 14 декабря совершал благодарственное молебствие в своей придворной церкви, «но всенародного церковного торжества по сему событию (то есть подавлению восстания декабристов 14 декабря 1825 г.— Б. Л.) не учредил»2. Но письмо митрополита опоздало: еще 14 апреля царь высочайше утвердил «учреждение ежегодного повсеместного совершения в 4 день апреля крестного хода на городские площади... с целодневным звоном». Умного консерватора, как видим, обошли тупые.

Незаурядность Филарета привлекла Н. С. Лескова, который в одной из лучших глав «Мелочей архиерейской жизни (Картинки с натуры)» нарисовал красочный портрет Филарета, тонко уловив самую характерную его черту: фанатическую одержимость в защите церкви и церковной жизни от вмешательства «извне». Лесков описывает случай, когда полицейский генерал написал письмо митрополиту Филарету о том, что в одной из приходских церквей Москвы служба прошла не на должном уровне. В глазах владыки «это имело такой вид, как будто полиция начинает вмешиваться в церковное дело, для которого в Москве не упразднена еще своя настоящая власть, сосредоточенная в крепко ее державших руках митрополита Филарета»3. Филарет переправил это письмо гене

 

1 Собрание мнений и отзывов Филарета, № 847, 857.

2 Там же, № 851, с. 877—878.

3 Лесков Н. С. Собр. соч., т. 3, с. 451.

 

рал-губернатору без всяких комментариев, тот забеспокоился и потребовал от генерала немедленно объясниться с Филаретом. После долгих и унизительных для генерала оттяжек Филарет его милостиво принял. «Разговор у них вышел недолгий, и все объяснение, до которого генерал достиг с таким досадительным трудом, свертелося вкратце.

— Чем позволите служить? — начал шепотом владыка.

Генерал отвечал обстоятельно.

— Так и так, ваше преосвященство, я был случайно месяц тому назад в такой-то церкви и слышал служение... оно шло очень дурно, и даже, смею сказать, соблазнительно, особенно пение... даже совсем не православное. Я думал сделать вам угодное — довести об этом до вашего сведения, и написал вам письмо.

— Помню.

— Вы изволили отослать это письмо для чего-то к генерал-губернатору, но ничего не изволили сказать, что вам угодно, и мы в затруднении.

— О чем?

— Насчет этого письма, оно здесь со мною.

Генерал пустил палец за борт и вынул оттуда свое письмо. Митрополит посмотрел на него и сказал:

— Позвольте!

Тот подал.

Филарет одним глазом перечитывал письмо, как будто он забыл его содержание или только теперь хотел его усвоить, и наконец проговорил вслух следующие слова из этого письма:

— «Пение совершенно не православное».

— Уверяю вас, ваше высокопреосвященство.

— А вы знаете православное пение?

— Как же, владыка.

— Запойте же мне на восьмой глас: «Господи, воззвах к тебе».

Генерал смешался.

— То есть... ваше высокопреосвященство... Это чтобы я запел.

— Ну да... на восьмой глас.

— Я петь не умею.

— Не умеете; да вы, может быть, еще и гласов не знаете?

— Да — я и гласов не знаю.

Владыка поднял голову и проговорил:

— А тоже мнения свои о православии подаете! Вот вам ваше письмо и прошу кланяться от меня генерал-губернатору.

...Вскоре же все в Москве могли видеть независтную гравюрку, которая изображала следующее: стоит хиленький старичок в колпачке, а перед ним служит на задних лапах огромнейший пудель и держит на себя в зубах хлыст. А старец ему говорит:

«Служи (собачья кличка), но на мой двор не смей лаять. А то я заставлю тебя визжать на восьмой голос» 1.

Конечно, такое мог себе позволить только Филарет, о котором Николай I сказал своему любимцу Г. Д. Бибикову, что, пока митрополит жив, ему, Николаю, о церковном управлении беспокоиться нечего2, и которому Александр II 5 августа 1866 г., отмечая 50-летие служения Филарета в архиерейском сане, предоставил право «по киевскому обычаю, предношения креста при священнослужении, а также ношения креста на митре и двух панагий на персях, беспримерное в наших церковных летописях» 3.

Яркий штрих к портрету Филарета прибавляет архиепископ Никанор — неистовый фанатик, печально прославившийся своими выступлениями против Л. Н. Толстого. Он благоговейно вспоминает о своем посещении Филарета и, сам того не желая, раскрывает демагогичность Филарета даже в быту.

«Двор митрополичьего московского дома,— вспоминает Никанор,— не великолепен, бросается в глаза неправильностью расположения и чем-то вроде конюшен или служб... подъездная лестница некрашеная, помнится. Прихожая поражает простотой... тут (в «просительной комнате».— Б. Л.) со всех сторон глянули на меня лики святых, от времени и по вкусу живописи мрачные... тут полы некрашеные, мебель старая, почерневшая. Думаю себе: «Вот оно что, вот святительская апостольская простота, вот урок нашему джентльменству, вот тон, задаваемый человеком, которого Русь привыкла считать своим первосвятителем...» Так я размышлял сам с собою. Но

 

1 Лесков Н. С. Собр. соч., т. 3, с. 459—460.

2 См. там же, с. 395.

3 Русский биографический словарь, т. 1, с. 645.

 

гляжу дальше в следующую палату сквозь отворенную дверь: нет, там не то — полы паркетные, обои, расписанные потолки, мебель аристократическая, стены в картинах, картины в блестящих раззолоченных рамках. Думаю себе: «А! Расчет... сюда, где я, всякого принимают, а туда— высших, избранных...»

Он долго ожидал Филарета, наконец «раздаются вопли и стоны кликуши: это владыка проходит мимо нее по лестнице. Отворяются двери, входят белый клобук, черная ряса, Андреевская лента. Я, как Моисей на горе Синае, припал своим красным лицом к земле; слышу тихий спокойно-властный голос: «пожалуйте»... В первом же покое после прихожей меня поразил святительский аристократизм его: картины, особенно две, прямо против входа, не виданного мною стиля, своим глубоким сиянием, чудным смешением света и мглы поражающие зрение,— окраска стен, помнится, голубая,— аристократический беспорядок в расположении мебели» 1. Таким предстает Филарет в последнее десятилетие своей деятельности.

Можно утверждать, что идеологическая позиция Филарета, тактико-организационные его воззрения и действия в эпоху реформ не только не допустили каких-либо прогрессивных изменений в церковной организации и деятельности церкви в русле проводившихся реформ, но и обеспечили идейный плацдарм для наступившей полосы контрреформ. Идейное знамя Филарета через 13 лет после его смерти оказалось в руках обер-прокурора Синода К. П. Победоносцева, однако еще до него консервативно-клерикальную эстафету принял Д. А. Толстой, который целых 15 лет (с 1865 по 1880 г.) был обер-прокурором Синода.

Церковь, как особый идеологический институт самодержавного строя, конечно, не могла оставаться неподвижной в то время, когда само самодержавие сделало первый шаг «по пути превращения России в буржуазную монархию»2. Но церковь не шла по этому пути, а, фигурально говоря, тащилась. В «эпоху великих реформ» она молча терпела происходившие в стране преобразования. Эта эпоха не выдвинула своего Феофана Проко-

 

1 Архиепископ Никанор. Биографические материалы. Одесса, 1900, т. 1, с. 303—304.

2 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 20, с. 173.

 

повича, зато наступившая полоса контрреформ была воспринята церковью с восторгом, и вся высшая иерархия аплодировала своему светскому вождю Победоносцеву— теоретику и вдохновителю контрреформ. Если в начале XIX столетия царизм энергично завершал процесс введения церкви в свой аппарат управления, то в конце века церковь в лице своего энергичного руководителя Победоносцева завоевала прочные позиции при решении принципиально важных вопросов внутренней политики. Клерикализация коснулась всей внутренней политики самодержавия. В развитии церкви как организации во второй половине века можно выделить два этапа. Если в России в 60-х годах действительно произошел переворот, положивший начало буржуазной эволюции страны, то в эти же годы в церкви как организации идет вялая имитация преобразований, она нехотя ищет средства приспособления к новым условиям и так растягивает реформирование отдельных сторон своей структуры и деятельности, что оно завершается уже в обстановке контрреформ в стране и приобретает их окраску. Именно контрреформы вызвали прилив энергии у деятелей церкви; их растерянность и вялость сменяются бурной деятельностью, направленной на укрепление серьезно пошатнувшихся позиций и авторитета церкви в русском обществе.

Хронологически первый этап ограничивается 60— 70-ми годами, второй — начинается после 1 марта 1881 г., когда был убит Александр II и трон перешел к Александру III. Рассмотрим прежде всего те изменения, которые коснулись самого духовенства в 60—70-х годах и шли в русле буржуазных преобразований. При этом отметим, что большинство этих изменений произошло по инициативе государства. Это — ряд мер, направленных на преодоление замкнутости и корпоративности духовного сословия и призванных в своей совокупности улучшить качественный состав духовенства, «раскрепостить» это сословие. Был нарушен принцип наследственности «духовного состояния». В 1863 г. студентам духовных семинарий разрешили поступать в университеты. Это была настолько важная отдушина для юношей-семинаристов, не желавших быть священниками, что к 1875 г. среди студентов университетов страны 46% составили бывшие семинаристы. Церковное ведомство, ошеломленное таким обстоятельством, в 1879 г. добилось отмены этого разрешения. В 1864 г. детям духовных особ было разрешено поступать в гимназии, а в 1866 г.— и в военные училища. Параллельно в 1867 г. состоялось решение о том, что правом поступления в семинарии пользуются все без исключения православные. Таким образом, были сняты сословные ограничения при формировании кадрового состава приходского духовенства. Если к этому добавить, что с 1867 г. была формально ликвидирована наследственность приходов (которая в свое время столь яростно защищалась как Филаретом, так и петербургским митрополитом Серафимом), то станет ясно, что всеми этими мерами преодолевались традиционно-феодальные черты формирования основного слоя духовенства, непосредственно соприкасающегося с многомиллионной массой крестьянства.

Синод, со своей стороны, начал пересматривать систему подготовки священников. И здесь не обошлось без инициативы верховной светской власти. Еще в 1858 г. во время своей поездки по стране Александр II посетил Ярославскую, Вологодскую, Литовскую и Нижегородскую духовные семинарии, после этого Синод в 1860 г. замыслил духовно-учебную реформу, чтобы, как говорится, не отстать от времени. В качестве курьеза отметим, что, подобно тому как Редакционные комиссии по подготовке крестьянской реформы изучали опыт аналогичных реформ в Пруссии, созданный комитет по духовно-учебной реформе во главе с архиепископом херсонским Дмитрием Мурятовым изучал постановку дела в духовных учебных заведениях Франции — страны, как известно, не православной. К 1863 г. этот комитет наконец родил проект реформ духовно-учебных заведений и разослал его по епархиям для обсуждения. Три года этот проект изучался, и конца этому изучению не было видно. Обер-прокурор Синода Д. А. Толстой, которого трудно обвинить в особом пристрастии к прогрессивным преобразованиям, решил форсировать дело, но, естественно, изменив первоначальную цель реформы. Он прежде всего испросил дополнительную дотацию в 1,5 млн руб. для духовно-учебных заведений, добился разрешения на создание нового комитета по подготовке реформы во главе с киевским митрополитом Арсением Москвиным, в который вошли член совета министра внутренних дел, ректор университета и представитель министерства народного просвещения. Таким образом, Д. А. Толстой усилил комитет светскими бюрократами, и очень быстро был создан новый проект, который послали на просмотр и одобрение Филарету. По сути дела, это была не реформа, а очередной пересмотр уставов и штатов учебных заведений. В 1867 г. царь утвердил новые штаты и уставы духовных училищ и семинарий 1, а в 1869 г.— духовных академий2. Единственный элемент реформирования состоял в том, что вместо духовно-учебного управления Синода, которое возглавлялось обычно светским чиновником, был создан учебный комитет во главе с лицом духовным, который должен был определять содержание и методику обучения, а административно учебные заведения были подчинены епархиальному начальству. Правда, по новым уставам ректор семинарии не назначался, а избирался; в академиях создавались совет, ведавший учебным процессом, и правление, ведавшее хозяйственными вопросами; в семинариях и духовных училищах создавалось правление, получившее право избирать преподавателей. Эти крохи демократизации должны были прикрыть существенные и явно регрессивного характера изменения в содержании обучения. Из учебных программ духовных академий были исключены физико-математические науки, резко сократились общеобразовательные предметы, последний курс четырехгодичного обучения был целиком посвящен практике преподавания в семинариях; из учебного плана семинарий были исключены естественные науки, основы сельского хозяйства, медицина. Более того, исключили и библейскую историю, герменевтику, церковную археологию, полемическое богословие — все то, что так или иначе приводило семинариста в соприкосновение с наукой, требовало критического мышления. Вместо этого расширилось преподавание классических языков (излюбленное средство против крамолы, введенное Д. А. Толстым и в светской школе), священного писания. Из семинарских библиотек изымались все издания, которые «не имеют никакого отношения к семинарскому образованию и потому представляются излишними» или которые «по содержанию и направлению своему могут быть более вредны, чем полезны для обучающегося духовного юношест

 

1 ПСЗ-2, 1867, № 44571 и 44572,

2 Там же, 1869, № 47154.

 

ва». К первому разряду книг были отнесены: «Основы химии» Менделеева, сочинения Немировича-Данченко, «Очерки бурсы» Помяловского, «Человек, который смеется» Гюго и т. п. Ко второму разряду причислялись книги «ложного направления». Таковыми были признаны: «Психологические этюды и рефлексы головного мозга» Сеченова, «Наука о нравственности» Спенсера; из романов и повестей — сочинения Салтыкова-Щедрина, Марко Вовчок, Добролюбова, Некрасова, Шевченко, Писарева и других К Из курса духовных училищ исключили гражданскую историю. В этой «реформе» духовного образования явственно видны черты будущей контрреформы в светской школе.

Так консервативные утописты пытались оградить семинаристов от реальной жизни. Вопреки расчетам Синода священники, получавшие такое дистиллированное образование, не могли духовно противостоять новым идеям, защитить основы православия в идейной борьбе с инакомыслием и свободомыслием. Это, в свою очередь, заставляло церковное руководство прибегать к методам административно-полицейской защиты интересов церкви.

Вместе с тем были приняты энергичные меры по улучшению материального положения духовных учебных заведений. Даже училища, находившиеся на содержании епархии, получили возможность выплачивать жалованье преподавателям за счет казны. Расход на духовные учебные заведения с 2 млн руб. в 1855 г. вырос в 1880 г. до 5 млн руб.

В 1862 г. было создано Особое присутствие по изысканию способов улучшения быта духовенства под председательством петербургского митрополита. В него вошли все члены Синода, министры внутренних дел и государственных имуществ, обер-прокурор Синода, шеф жандармов, директор тогда еще действовавшего духовно-учебного управления при Синоде и статс-секретарь Государственного совета. Местными органами этого учреждения были губернские присутствия «об улучшении быта православного духовенства» под председательством епархиальных архиереев2.

 

1 См.: Эвенчик С. Л. Победоносцев и дворянско-крепостническая линия самодержавия в пореформенной России.— Ученые записки Московского госуд. пед. ин-та им. В. И. Ленина, 1969, № 309, с, 304,

2 ПСЗ-2, 1863, № 39481.

 

Особое присутствие по изысканию способов улучшения быта духовенства родилось в результате обсуждения в Совете министров той же проблемы. В ходе обсуждения вопрос об улучшении материального положения духовенства, особенно приходского, связывался с другим, ставшим весьма актуальным после отмены крепостного права, а именно с вопросом о народном просвещении. Выход из положения виделся в том, чтобы возложить на приходское духовенство обучение детей грамоте и соответственно оплачивать эту «дополнительную нагрузку». Таким образом, предполагалось убить одним выстрелом трех зайцев: улучшить материальное положение приходского духовенства, обеспечить обучение детей крестьян грамоте и усилить «нравственное влияние» священника в народе. Но этот план не получил при обсуждении общего одобрения. Стало ясно, что клубок проблем, которые необходимо решать, разрастается; именно эти проблемы и передали Особому присутствию. Оно должно было рассмотреть кроме вопросов материального обеспечения духовенства вопросы расширения личных прав и преимуществ духовенства, снятия ограничений для детей духовных лиц в выборе сфер деятельности, привлечения духовенства в приходские и сельские училища. Александр II торопил с составлением программы деятельности присутствия и сбором сведений для него, с тем чтобы к 1 июня 1863 г. присутствие могло уже непосредственно приступить к решению вопросов. Царь так объяснил свои действия: «Я везде назначил сроки, дабы дело подвигалось действительно, а не протягивалось, как оно у нас часто бывает, одним отписыванием» 1. Для спешки были основательные причины — вековечный уклад крепостной деревни был нарушен, помещик формально лишился и полицейской власти и обязанности «отца-попечителя» крестьян. Теперь «за нравственное поведение» крестьян помещик ответственности не нес; поэтому нужно было (хотя бы частично) заполнить образовавшийся в данной сфере вакуум. В 1864 г. было утверждено Положение о приходских попечительствах и о церковноприходских школах. Попечительство из прихожан должно было заведовать церковными делами прихода и содействовать улучшению материального положения священников. Та

 

1 Русский биографический словарь, т. 1, с. 736.

 

ким образом, было создано низшее звено церковного управления на началах самоуправления (подобно сельскому самоуправлению) и заодно еще раз подчеркнута обязанность прихода материально обеспечивать духовенство.

Кроме этого результатом деятельности Особого присутствия явилось мнение Государственного совета, утвержденное царем в 1869 г., и дополнения к нему 1871 г.По этим актам из «духовного звания исключались» лица, не имевшие священнического сана и не состоявшие на церковнослужительских должностях: певчие, церковные сторожа, звонари, сверхштатные псаломщики и дети духовенства. Этим последним даны были права личных дворян или потомственных почетных граждан, а детям церковнослужителей предоставлялись права только потомственных почетных граждан. Это законоположение шло в русле уже охарактеризованных выше актов, но оно ничем не улучшало материального положения приходских священников. Для достижения этой последней цели было решено сократить количество приходов, соответственно и количество штатных священников и дьяконов, а освободившиеся суммы использовать для повышения жалованья оставшимся. За 1869—1879 гг. было упразднено около 2 тыс. приходов, сокращено 500 штатных священников (из 39 тыс.), 35% дьяконов. Годовое жалованье сельских священников увеличилось и составляло от 144 до 240 руб. Характерно, что в западных губерниях священник получал 400 руб., а псаломщик —до 100 руб. Пенсионный капитал церкви (около 6 млн руб.) был передан в государственное казначейство, то есть духовенство практически перешло на государственное пенсионное обеспечение. Правда, с 1866 г. из жалованья духовных лиц отчислялось в пенсионный фонд 2%. Размеры пенсий были увеличены в 1866 и в 1878 гг., причем не только священникам: с 1876 г. пенсиями обеспечивались протодьяконы, а с 1880 г.— и дьяконы. Увеличение пенсий касалось и семей духовных лиц, потерявших кормильца. Таким образом, законодательные акты 1869—1871 гг. отделили вопрос о народном просвещении от мер по улучшению материального положения духовенства, практически увеличив государственные расходы на содержание священно- и церковнослужителей. Эта тенденция начала особенно набирать силу с 80-х годов.

 

1 ПСЗ-2, 1869, № 47138; 1871, № 49381 и 49382.

 

В церковном управлении в 60—70-х годах также произошли изменения, характерные для всего государственного аппарата пореформенного времени. Подобно тому как в государственном аппарате укреплялось среднее — губернское — звено, которому был передан ряд вопросов, до реформы решавшихся только на министерском уровне, епархии и духовные консистории также получили от Синода ряд прерогатив. Это касалось не только наблюдения за семинариями и училищами, о котором говорилось выше. В 1867 г. было отменено деление епархий на классы, что подняло статус тех из них, которые числились по третьему классу. В 1869 г. были утверждены новые штаты духовных консисторий, а суммы на их содержание увеличены почти втрое Епархиальные иереи получили право разрешать строить церкви, что раньше было прерогативой Синода, они же давали разрешение на пострижение в монахи. Расширились границы епархиального самоуправления, на этом уровне вводились соборное и выборное начала. Все это укрепило церковную власть на местах, усиливая бюрократическую основу этой власти.

Сам Синод не претерпел особых изменений. В 1865 г. была учреждена должность товарища обер-прокурора, что внешне сближало высший орган управления церковью с любым другим министерством 2. В 1867 г. функции контроля за финансово-хозяйственной деятельностью были выделены из хозяйственного управления в особое подразделение.

Судебная реформа в стране не затронула духовного судопроизводства. Только в 1870 г. был образован особый комитет для выработки проекта судебной реформы; в 1879 г. этот комитет представил свой проект, основной идеей которого было приближение духовного судопроизводства к светскому в плане обособления судебной власти от административной. В проекте, конечно, не было и намека на ликвидацию всего духовного судопроизводства как явного пережитка феодальной сословности, но и он не стал законом: приближалось время отказа от всего, что было вырвано у царизма в результате общественного подъема конца 50 — начала 60-х годов; «эпоха реформ» уходила в прошлое. Постепенное сползание от пер

 

1 ПСЗ-2, 1869, № 46899.

2 Там же, 1865, № 42772,

 

воначальных импульсов реформирования на путь контрреформ с особой наглядностью проявилось в вопросе о роли церкви в народном просвещении.

14 июля 1864 г. было утверждено положение о начальных народных училищах, где должны были преподаваться закон божий, чтение, четыре действия арифметики, церковное пение, причем преподавание велось на русском языке. Наблюдение за их работой осуществлял в уезде уездный училищный совет, в который входили представители министерств народного просвещения, внутренних дел, православного духовенства, два члена от земского собрания и один из ведомства, которое содержит эти начальные народные школы. В губернии председателем губернского училищного совета был епархиальный архиерей, а членами — губернатор, директора училищ и два члена губернского земства. Решения этого совета были окончательными и присылались попечителю учебного округа только для сведения. Как видим, дело народного образования контролировалось и направлялось при решающем участии духовенства. Такое положение особенно упрочилось, когда обер-прокурор Синода Д. А. Толстой был назначен министром народного просвещения (1866 г.). Царь в своем рескрипте 15 апреля 1866 г. прямо указывал на то, что соединение этих двух должностей в одном лице — своеобразный возврат к голицынской традиции — даст возможность Д. А. Толстому выдвинуть свои соображения по поводу церковного влияния на всю систему народного просвещения. А 13 мая 1866 г. в очередном царском рескрипте были уже сформулированы позиции Д. А. Толстого, который видел цель образования в «воспитании юношества в духе истинной религии, уважения к правам собственности и соблюдения коренных начал общественного порядка».

На приходское духовенство была возложена обязанность обучать крестьянских детей грамоте в церковноприходских школах. Вначале царь требовал ежемесячные сведения о ходе открытия начальных школ и их деятельности, затем такие сведения стали доставляться ему дважды в год. Эта мера призвана была подстегнуть организацию подобных школ. Впоследствии, когда развернули свою деятельность земства и создавалась сеть народных училищ, церковноприходских школ стало меньше. Так, если в 1860 г. было около 8 тыс. церковноприходеких школ с контингентом учеников до 134 тыс. человек, а в 1865 г. их стало 21 420 с 413 524 учениками, то есть произошло почти трехкратное увеличение их числа, то к 1881 г. их было уже всего около 4,5 тыс. со 105 тыс. учеников.

Таким образом, начальное образование осуществлялось в народных училищах министерства народного просвещения, церковноприходских школах, находившихся на обеспечении епархий, и в земских школах. Именно последние все более и более завоевывали «свое место под солнцем». По подсчетам историка Б. В. Веселовского, к 1877 г. насчитывалось 10 тыс. земских школ1. Земская школа могла успешно конкурировать с церковноприходской и государственной начальными школами потому, что земства сами организовали подготовку учителей начальной школы и оплачивали (хотя и в нищенских размерах) их труд. Это облегчало расходы сельских обществ на содержание школ, и поэтому они охотнее соглашались на открытие земских, нежели церковноприходских школ. Но именно то обстоятельство, что в земскую школу шли учителя-подвижники, энтузиасты, которые несли с собой определенный элемент демократизма в воспитании и обучении детей, вызывало беспокойство властей, и светских и церковных. Их нажим на светскую школу особенно усилился с 70-х годов.

К концу 70-х годов выяснилось, что духовенство не использовало предоставленное ему право и «широкий простор в деле наблюдения за нравственным влиянием школы». По данному вопросу было созвано Особое совещание под председательством Валуева. Шеф жандармов и министр финансов пришли на этом совещании к выводу, что «задача первоначального обучения не так сложна, чтоб улучшенные педагогические приемы были для нее, безусловно, необходимы,— она заключается в том, чтобы научить детей читать, писать, считать и молиться богу, и потому могла бы преимущественно быть вверена духовенству при улучшении его материального быта теми средствами, которые теперь предназначаются для школ, не состоящих в его заведовании»2. Эту идею практической ликвидации светской начальной школы поддержал

 

1 См.: Веселовский Б. В. История земств. Спб., 1909, т. 1, с. 476.

2 Цит. по: Эвенчик С. Л. Победоносцев и дворянско-крепостническая линия самодержавия в пореформенной России, с. 274,

 

и министр государственных имуществ. Однако, как это ни странно, против этой идеи выступил Д. А. Толстой. В данном случае, вероятно, перевесили ведомственные интересы министерства народного просвещения, а может быть, и то обстоятельство, которое было четко сформулировано в фразе «у духовенства нет времени», оброненной участником совещания Урусовым. Валуев в своем выступлении указал также на неудобство отменять предоставленные земству права по этой части.

В условиях складывавшейся в России второй революционной ситуации Комитет министров «выразил единогласное убеждение, что духовно-нравственное развитие народа, составляющее краеугольный камень всего государственного строя, не может быть достигнуто без предоставления духовенству преобладающего участия в заведовании народными школами» К Реализацию этой общей директивы взял на себя назначенный обер-прокурором К- П. Победоносцев. 22 марта 1881 г. он писал царю Александру III: «...в народном первоначальном образовании министерству народного просвещения необходимо искать главной опоры в духовенстве и церкви». В этом духе были разработаны «Правила о церковноприходских школах», изданные 13 июня 1884 г., в которых подчеркивалось, что «школы сии имеют целью утверждать в народе православное учение веры и нравственности христианской и сообщить первоначальные полезные знания...». Александр III в своей резолюции при утверждении правил писал: «Надеюсь, что приходское духовенство окажется достойным своего высокого призвания в этом важном деле». В 1885 г. при Синоде был создан училищный совет для церковноприходских школ.

За 10 лет — с 1884 по 1894 г.— было построено 9200 школ (строительство обошлось в 7 млн руб.). В 1894 г. насчитывалось уже более 30 тыс. школ с 917 тыс. учеников, тогда как в 1881 г. их было всего 4404 с 30 тыс. учеников. Среди этих школ — 18 тыс. школ грамоты, 12 тыс.— одноклассных и 200 — двухклассных, которые готовили «недорогих» учителей. С 1896 г. казна стала давать на школы 3,3 млн руб. в год. Через год последовала прибавка в 1,5 млн руб., в 1899 г.— еще прибавка в 3,5 млн руб.

 

1 Цит. по: Эвенчик С. Л. Победоносцев и дворянско-крепостническая линия самодержавия в пореформенной России, с. 275.

 

К 1900 г. сеть школ церковного ведомства сравнялась с сетью школ министерства народного просвещения, насчитывая 42,6 тыс. церковноприходских школ с контингентом 1,6 млн учеников. Оценивая почти трехкратное увеличение сети церковноприходских школ в 1865 г. по сравнению с 1860 г. и почти десятикратное увеличение их числа с 1880 по 1900 г., следует учесть, что в первом случае этот процесс имел ограниченно прогрессивное значение, так как он способствовал, пусть на религиозно-церковной основе, расширению круга грамотных среди крестьян, а во втором—реакционное, так как он явно препятствовал развитию светской школы.

Согласно «Правилам» церковноприходские школы были одноклассные с двухлетним сроком обучения и двухклассные — с четырехлетним. В первых обучали детей молитвам, священной истории, краткому катехизису, церковному пению, чтению церковной и гражданской печати и письму, начальным арифметическим правилам. Во-вторых, кроме перечисленных предметов преподавалась история церкви и страны. Преподавание вели священники или церковнослужители, иногда привлекались учительницы, но по утверждении их епархиальным архиереем и под наблюдением священников. Как уже говорилось, большую часть школ церковного ведомства составляли в середине 90-х годов так называемые школы грамоты. В своем докладе Александру III Победоносцев в 1891 г. отмечал положительные результаты деятельности церковноприходских школ, которые становились твердым оплотом «против вторгающихся извне в темную крестьянскую среду различных лжеучений», но признавал, что «в небольших поселках и малолюдных деревнях школы эти, при всей своей сравнительно с другими начальными народными училищами дешевизне, даже при бесплатном труде церковных причтов, часто не по силам малочисленному населению». В этих местах, продолжает Победоносцев, «духовенство устрояет школы грамоты», и просил царя утвердить правила их деятельности. Царь их утвердил. Это были школы с двух-трехмесячным обучением, которое проводили «богобоязненные крестьяне», окончившие двухклассную церковноприходскую школу, или дьячки. Для этих школ Синод специально издал Начальные уроки закона божия, Букварь церковно-славянского языка, Евангелие, Часослов, Псалтирь. За эти школы ратовал и «Правительственный вестник» от 15 мая 1891 г.— ведь главная задача их состояла вовсе не в обучении грамоте, а в воспитании «богобоязненных». Однако все усилия Победоносцева, направленные на то, чтобы полностью монополизировать начальное образование в руках духовенства — «отдать умственное развитие простого русского народа в руки невежественного и ленивого, нищего и корыстного духовенства» (Ф. Кони),— не достигли своей цели: земская школа, как и народные училища, устояла.

Идея и практика клерикализации образования коснулись и средней, и высшей школы. И конечно же при прямом участии Победоносцева. Прежде всего было значительно расширено преподавание церковных и богословских дисциплин как в государственной средней школе, так и в городских и земских четырехклассных училищах. В последних ученики зубрили катехизис, автором которого был Филарет. Борьба с «базаровским» материализмом велась широким фронтом: в старших классах гимназии преподавалось догматическое богословие, а в высших учебных заведениях для студентов православного вероисповедания был обязательным курс основного богословия. Таким образом, объективная необходимость расширения доступа народа к знаниям наталкивалась на практику клерикализации школы.

Однако и Д. А. Толстой, и Победоносцев не были удовлетворены деятельностью церкви и ее служителей. Они не очень высоко ценили моральные и профессиональные качества не только приходского духовенства, но и архиереев и считали, что им не под силу выполнение поставленных перед церковью задач. Личная переписка Победоносцева, например, пестрит такими репликами, как «с попами и архиереями толку нет», «Синод — стоячая вода», «поповский формализм» 1. Из этого неприглядного положения обер-прокуроры пытались выйти двумя путями: улучшением подготовки священников и усилением собственно государственных репрессивных мер во всех случаях, когда чисто церковные средства оказывались малоэффективными. Поскольку ощутимых сдвигов в деле улучшения подготовки священников достичь не удалось,

 

1 См.: Эвенчик С. Л. Победоносцев и дворянско-крепостническая линия самодержавия в пореформенной России, с. 318,

 

то второй путь все более приобретал значение единственного. Это подтверждается всей жизнью церкви в период контрреформ.

В самом начале 80-х годов церковь начала контрнаступление против тех прогрессивных изменений в стране, которые произошли в 60—70-е годы. Прежде всего были пересмотрены все решения, касавшиеся церкви. В 1884— 1885 гг. восстановлены все 2 тыс. приходов, закрытых в 1869 г. В 1883 г. вышло новое издание устава духовных консисторий, усиливавшее их административно-карательные права. В1890 г. Синод разработал, а царь утвердил инструкцию церковным старостам, которая усиливала их роль в приходе и ориентировала на выбор старост из кулацкой верхушки. Новые уставы духовно-учебных заведений, введенные в 1884 г., были лишены даже тех крох демократизма, которые имелись в уставах 60-х годов: усилилась власть архиереев и администрации, выборы в семинариях были отменены, учреждалась должность духовника, выполнявшего надзирательские функции. Началось наступление и на те слабые элементы веротерпимости, которые были завоеваны в 60—70-х годах. Это прослеживается, в частности, на законодательстве о расколе. Если в высочайше одобренном заключении Особого комитета по раскольническим делам 1864 г. часть так называемых менее опасных сектантов была наделена всеми общегражданскими правами, а в 1874 г. была разрешена гражданская метрическая запись брака, рождений и смертей раскольников, то в 1875 г. комиссия министерства внутренних дел, созданная для выработки законоположения о раскольниках, получила директиву следующего содержания: «Мероприятия правительства по отношению к расколу хотя и не должны носить на себе характера преследования его, но в то же время не могут быть направлены к послаблению, а тем менее к покровительству раскола» К Эта весьма расплывчатая директива легла в основу работы специального комитета, который только через восемь лет после его организации подготовил и 3 мая 1883 г. обнародовал новый закон о старообрядцах. Этот закон разрешал исполнять требы и молиться по старым обрядам только в частных домах и на

 

1 Цит. по: Рункевич С. Г. Русская церковь в XIX в. Спб., 1901, с. 214,

 

кладбищах и то без облачения «уставщиков и наставников», которые впредь не должны были преследоваться, но не считались духовными лицами. Старообрядцам запрещалось «распространять свои заблуждения», организовывать крестные ходы, строить наружные колокольни в староверческих храмах, помещать иконы над их входом. Вообще внешний вид староверческой церкви не мог быть аналогичным православным храмам. Ремонтировать молельные дома можно было без специального разрешения, но на строительство новых требовалось каждый раз разрешение министерства внутренних дел. Развитие буржуазных отношений в стране все же заставило снять в этом законе ограничения на торговлю, промыслы, отход раскольников, на их участие в городских выборочных учреждениях.

Так выглядит эволюция отношения официального православия к старообрядчеству в свете нормативно-законодательном. А в реальной жизни? Если Александр II в момент Польского восстания, растроганный тем, что старообрядцы Рогожского кладбища и беспоповцы Преображенского богадельного дома прислали ему верноподданные адреса, мог принять в Белом зале Зимнего дворца делегацию раскольников и сказать им: «Я рад вас видеть и благодарю за сочувствие общему делу. Мне хотели вас очернить, но я этому не поверил и уверен, что вы — такие же верноподданные, как и все прочие. Вы мои дети, а я — ваш отец и молю бога за вас так же, как и за всех, которые так же, как и вы, близки моему сердцу» то в дальнейшем даже подобное демагогическое заигрывание не повторяется, ибо оно было уже явно неэффективно. Количество раскольников росло, а приходский священник был не в силах возвратить «заблудших овец» в лоно православия. В 1882 г. Победоносцев прямо потребовал от пензенского губернатора вмешаться в дело распространения единоверия среди раскольников, а тот с готовностью сообщил, что он вменил в обязанность исправникам заняться этим делом, и выразил надежду, что «исправники окажут... действительное содействие»2. Такая практика не была чем-то новым, достаточно обратиться к делам об «увещании» раскольников, сохранив

 

1 Цит. по: Русский биографический словарь, т. 1, с. 597.

2 См : Эвенчик С. Л. Победоносцев и дворянско-крепостническая линия самодержавия в пореформенной России, с; 318.

 

шимся в фонде Московской консистории, чтобы увидеть, что все они так или иначе завершаются передачей «провинившихся» в руки светских карательных органов. Так, например, Александр II лично интересовался некоторыми делами, касавшимися старообрядцев. Так, он с большим вниманием наблюдал за делом о купцах-раскольниках, среди которых были Хлудов и другие известные купцы и промышленники. Расследование длилось с 18 июня 1857 г. по 15 ноября 1865 г.; в деле сохранилась резолюция Александра II: «Желаю знать последствия этого дела» К Как правило, такие дела, заведенные на менее известных раскольников, кончались передачей их в полицию. Как и весь государственный аппарат, церковное управление в пореформенное время характеризуется существенным укреплением и активизацией местного, губернского, консисторского звена. На примере фонда Московской духовной консистории можно отметить, что дела об «увещании» в первые десятилетия XIX в., как правило, немедленно переправлялись в Синод, а в пореформенное время — «разрешались» на месте, ибо их количество настолько увеличилось, что Синоду явно не под силу было бы все их рассматривать. Возросла, таким образом, оперативность карательной политики консисторского аппарата. К этому вынуждала и сказывающаяся в стране острая социально-политическая ситуация. Ведь дела об «увещании» очень часто выходили за рамки чисто религиозно-церковных, было также огромное количество дел о случаях массового отказа прихожан от посещения церкви в воскресные и праздничные дни, прежде всего в бывших помещичьих деревнях. Пытаясь извлечь уроки из этих прискорбных для церкви явлений, наиболее думающие приходские священники искали причины их возникновения и средства предотвращения.

В этом отношении очень показательно дело, возникшее в связи с жалобой помещика Ивана Верха на священника Измаила Орликова (с. Воскресенское Бронницкого уезда Московской губернии). 28 августа 1870 г. Иван Берх донес московскому митрополиту, что б августа Орликов «говорил проповедь, смысл которой заключался в том, что помещик, из корыстных видов отвлекая народ от хождения в церковь, занимает их в праздничные

 

1 ГИА г. Москвы, ф. 203, оп. 318, д. 3, л. 8.

 

дни работами» К Священник, опровергая антипомещичью направленность своей проповеди, писал: «Но скажут: в проповеди упомянуто слово «барщина», а это может давать намек о помещике. Действительно, в церкви я прибавил три слова о барщине (которых нет в рукописи.— Б. Л.). Так, сказавши об одних, что они спешат на торг... далее я прибавил: а другая часть идет на поле или еще так называемую барщину (выражение это и теперь в такой же силе у народа, как и в бывшем податном состоянии), но здесь слово это употреблено для более ясного разделения рода работ, предпринимаемых в праздники народом. Не употребляя этого слова, я мог заслужить нарекание от производящих собственно свою работу (подчеркнуто в тексте,— Б. Л.), что будто бы они только виновны пред богом, те же не виновны, которые работают на помещика». Далее священник цитирует криминальное место в проповеди: «Другая часть идет на поле, трудится до пота лица во все время службы. Что побуждает владетеля земли давать, а работающим принимать труд утром в праздники прежде, чем кончается служба божья? Нужда того и другого? Нет, а обоюдный расчет. Одному хочется дешевле купить чужой труд, а другой пользуется случаем увеличить заработок во время, по законному порядку не назначенное для заработков... В первом видно легкомыслие, а в последнем пренебрежение заповеди божьей из корыстных расчетов...»2 Разъяснения не помогли, и священник получил строгий выговор «со внесением в клировую ведомость». Нас же в данном казусе привлек не антипомещичий привкус проповеди, а ясное понимание священником, что «расчет» правит действиями сторон, ибо крепостная плеть устранена. Новые социальные условия, как показывает этот документ, усиливают процесс «охлаждения» к церкви. Участились случаи массовых отказов от исповеди. Приведу только два примера. 11 марта 1868 г. в своем очередном донесении начальству священник с. Дмитровского Звенигородского уезда Московской губернии Иоанн Цветков сообщал; «Из числа 1085 человек мужского и женского пола прихожан находится только по исповедной записи исповедавшихся и святых христовых тайн приобщившихся 214

 

1 ГИА г. Москвы, ф. 203, оп, 341, д. 14, л, 1.

2 Там же, л. 7—8.

 

человек... не бывших на исповеди остается 871 человек», среди которых 45 мужчин и 72 женщины — записные раскольники Учиненный священником «повальный обыск» выявил, что из этих 871 на исповеди не были от 3 до 9 лет 44 мужчины и 32 женщины. Священник обратил особое внимание именно на этих прихожан и начал их увещать, добившись того, что в 1870 г. 46 исповедались, а 30 так и не пришли к исповеди, оправдываясь «недосугом»2. 580 прихожан с. Архангельского Верейского уезда Московской губернии в 1871 г. не явились на исповедь, из них 147 не исповедовались и в 1870 г. По этому поводу завязалась длительная переписка, из которой видно, что церковные власти сменили священника, а новый «добился» того, что в 1872 г. только 70 человек не явились на исповедь3.

Эти факты говорят о росте религиозной индифферентности и трудностях церкви в борьбе с нею. Подчеркну, что в этих и других подобных ситуациях не было ни одного случая перехода крестьян из православия в раскол. Раскол традиционно держался среди части бывших удельных и государственных крестьян, но и там можно было наблюдать размывание религиозности. В 11 селениях Бронницкого уезда Московской губернии, составлявших как бы микрорайон раскольников (села Клатьково, Усадище, Климово и др.), официальные церковные власти вели длительные «увещания». Из бесед выяснилось, что избранные крестьянами попы-крестьяне Артемий Матвеев, Демид Федоров, Павел Куприянов венчают и хоронят без платы, не отрывают от работ и т. д. Когда в этих селениях православные священники стали говорить, например, о незаконности таких браков и требовать «настоящего венчания», 18-летняя Евдокия Федорова сказала: «В церковь меня не зови, не зови в свою веру, не пойдем... в вашей церкви другой раз разве можно венчаться, от мужа не отстану, подписки не дадим, пусти нас, нам некогда с тобой разговаривать»4. Здесь, конечно, соображения бытового удобства превалируют над отстаиванием «истинной веры». Бывший государственный крестьянин д. Медведково Угличского уезда Ти

 

1 ГИА г. Москвы, ф. 203, оп. 334, д. 8, л. 1.

2 Там лее, л. 26.

3 Там же, оп. 341, д. 25, л. 17—30.

4 Там же, оп. 321, д. 8, л. 26 об.

 

мофей Спиридонов «не стыдился произносить хулу на наше служение,— доносит священник,— называл нас, пастырей, проклятыми за то, что мы пользуемся даяниями прихожан при совершении треб». Еще яснее это видно из ответа Захара Афанасьева: «Подписки я никакой не давал быть православным, што хош говори, в церковь не пойду... у меня старики в старой вере, я, бывши болен, дал обещание быть по старой вере, и бог дал мне здоровье» 1.

В раскольническом движении во второй половине XIX в. доминировали антицерковные черты, а его роль как формы социального протеста явно шла на убыль, о чем свидетельствуют книги записи раскольников, возвратившихся «в лоно православной церкви»2,— это собрание «условий», «подписок», «донесений» о переходе отдельных раскольников в «лоно православия» за год. В указанный период наблюдается нарастание конформистских настроений среди рядовых раскольников; приспособление и примирение их с государством принимало различные формы и по-разному проявлялось. Тем не менее новое законодательство о старообрядцах вовсе не давало оснований для иллюзий об улучшении их положения в стране. Совсем наоборот, оно создавало условия для ужесточения санкций против инаковерующих.

Характерной особенностью жизни церкви в 80—90-х годах было заметное расширение церковной печати и рост числа всевозможных церковных обществ. Начавшие выходить в 60-х годах в отдельных губерниях «епархиальные ведомости» к 80-м годам стали повсеместно органом епархий. При этом особенностью возникавших в 80-х годах новых изданий было их стремление отойти от роли официозного информатора о фактах церковной жизни и «войти в каждый дом» в качестве проповедника. Такую цель ставили себе возникший в начале 80-х годов московский еженедельник «Воскресный день», рассчитанный «для чтения в православной семье», а также такие издания, как «Кормчий», «Пастырский собеседник». В Петербурге «Церковно-общественный вестник» сменил свое холодно-официальное название на «Русский паломник», соответственно изменив и программу. Иеромонах Трои

 

1 ГИА г. Москвы, ф. 203, оп. 334, д. 33, л. 3, оп. 321, д. 8, л. 26.

2 Там же, оп. 346, д. 50, оп. 342, д. 54 и др.

 

це-Сергиевой лавры Никон в противовес сытинским дешевым изданиям для народа начал издавать «Троицкие листки» и «Троицкие книжки» за копейку; вслед за ними появились «Киевские листки», «Почаевские листки». В 1887 г. в Киеве стал издаваться журнал «Церковноприходская школа». С 1888 г. начал выходить официальный еженедельник Синода «Церковные ведомости». Другим рычагом церкви в реализации ее стремления овладеть умами вне стен храмов были церковные братства. Надеясь взять под свой контроль общественную активность, проявившуюся в конце 50 — начале 60-х годов, и направить ее в благоприятное для режима русло, власти еще в 1864 г. утвердили основные правила для учреждения православных церковных братств и положение о церковных попечительствах. Последних в 1868 г. было уже свыше 5 тыс., а к 1880 г.— 11,8 тыс. Братств к 1880 г. было 63. Вряд ли можно говорить о массовой поддержке этой инициативы светских и церковных властей в 60— 70-е годы. Однако в обстановке наступавшей реакции в 80—90-х годах только за 12 лет, считая с 1881 г., возникло 76 новых братств К Эти братства и ряд обществ пользовались прямым покровительством императрицы и других членов императорской фамилии, щедро субсидировались, но все же широкого влияния на верующих не смогли оказать, оставаясь центрами самых правых церковных кругов. Поскольку они в основном концентрировались в столицах, то порой при осуществлении ими миссионерской деятельности на местах возникали серьезные трения с местными церковными властями.

Вся эта внешне бурная церковно-религиозная деятельность, однако, имела очень слабый коэффициент полезного для церкви действия. Это прекрасно понимал Победоносцев, который в личной переписке весьма пессимистически расценивал влияние церкви на народ. Стремясь внести решительную перемену в это положение, Победоносцев задумал и реализовал ряд чрезвычайных по масштабам мероприятий.

В обстановке спада революционной ситуации в начале 80-х годов и развязанного правительством террора, разгромившего народническое движение, по инициативе Победоносцева осуществляется серия религиозно-церков-

 

1 См,: Рункевич С. Г. Русская церковь в XIX в., с. 155, 201.

 

пых мероприятий, направленных на то, чтобы возбудить религиозный энтузиазм или по крайней мере остановить процесс «охлаждения». В 1883 г. проводятся три пышных церковных праздника: 500-летие иконы Тихвинской богоматери, 100-летие со дня смерти Тихона Задонского и освящение храма Христа Спасителя. Обращение к истории церкви призвано было укрепить ее пошатнувшийся авторитет. Отмечается вереница пышных юбилеев: в 1885 г. празднуется 1000-летие памяти Кирилла и Мефодия — дата, несомненно достойная быть отмеченной; в 1888 г. торжественно отмечается 900-летие принятия христианства на Руси. Речь Победоносцева по случаю этого юбилея очень точно отражает цели, которые ставили перед собой светские и церковные власти, проводя эту серию юбилеев. В его речи вся многовековая история страны, русского народа представлена как цепь «чуда судеб божьих». «Не нашею силой все это свершилось,— говорил Победоносцев о героических событиях в жизни страны за 900 лет,— а силою божьей в судьбах нашего народа...» Это была тонкая фальсификация, продуманная до мелочей и направленная на то, чтобы сбить нарастающую уверенность народа в том, что он вершитель своей судьбы. Оратор клеветал на русский народ, представляя его в виде безынициативной аморфной массы, полностью зависимой от провидения божьего. Но и в этой торжественной речи Победоносцев не мог не пожаловаться на «заблуждающихся», не мог не признать падение влияния церкви. «Церковь — мать родная и милая русскому человеку,— увещевал Победоносцев,— все мы дети ей, и если кто блуждает от нее далече, то, бог даст, вернутся еще в родительский дом, к матери»1. Кто эти «блуждающие далече», Победоносцев не уточняет. Но нетрудно догадаться, что речь идет о всех инаковерующих и инакомыслящих, идеологах крестьянского движения и конечно же о мощной научно-атеистической струе в общественном сознании, набиравшей силу в эти десятилетия. Празднование же в 1889 г. 50-летия присоединения униатов к православной церкви должно было заглушить скандальный провал разрекламированного в 1875 г. «добровольного» возвращения седлецких униатов в лоно православной церкви. А дело было так. В 1873 и 1874 гг. из трех уез

 

1 Цит. по: Рункевич С. Г. Русская церковь в XIX в., с. 190,

 

дов Седлецкой губернии — Сокольского, Рединского и Вельского — района сосредоточения униатов — стали поступать гминные приговоры о присоединении к православию. В феврале 1875 г. духовенство Холмской униатской консистории под энергичным руководством протоиерея М. О. Попеля и не без одобрения местной светской власти принимает акт о воссоединении, а 11 мая того же года, в день памяти Кирилла и Мефодия, делегация униатских священников во главе с Попелем была принята Александром II, торжественно одобрившим присоединение 236 приходов Люблинской и Седлецкой губерний (234 тыс. человек) к православной церкви. По случаю этого акта, который имел и важное политическое значение для самодержавия, варшавская епархия была переименована в варшавско-холмскую. Однако с течением времени выяснилась неприглядная подоплека всего этого дела, которое А. Ф. Кони метко назвал «административным миражем». Оказалось, что «гминные приговоры,— как свидетельствует Кони, которому пришлось в 1887 г. рассматривать ряд кассационных дел об этих униатах,— были составлены не только не добровольно, но явились результатом настойчивого давления и всяческого воздействия, до угроз включительно, со стороны ближайшего полицейского начальства» К «Присоединенные» униаты продолжали сопротивляться этому присоединению, и началось их судебное преследование. Кони, рассматривая кассационные дела униатов, присланные ими в уголовный кассационный департамент Сената, обнаружил «трогательное воссоединение мирового съезда с духовной консисторией». Он настаивал на отмене приговоров, незаконно преследовавших униатов, и в связи с этим у него состоялась беседа с Победоносцевым. «Помилуйте,— сказал ему Победоносцев,— что вы хотите сделать, мы с таким трудом налаживали церковное дело в Польше, а ваш Сенат собирается нам в колеса палки вставлять...» Кони, однако, сумел убедить обер-прокурора Синода в незаконности действий местных судебных органов, хотя они вполне устраивали Синод, не желавший расстаться с созданным им мифом о своей славной победе в Польше. Так что празднование 50-летия воссоединения униатской церкви, которое состоялось в 1839 г., должно было подсластить горькую пи

 

1 Кони А. Ф. На жизненном пути. Спб., 1912, т. 1, с. 513.

 

люлю «присоединения» последних крупных групп униатов в Польше.

Мощная волна религиозных торжеств, вереница церковных соборов, проводившихся в эти же годы (в 1884 г.— собор 11 юго-западных архиереев в Киеве против сектантства с принятием «Пастырского послания иерархов западных епархий к своим паствам» с призывом остерегаться штунды1; в том же году — в Петербурге собор о церковноприходских делах; в 1885 г. — собор сибирских архиереев в Иркутске против раскола; великий собор в Киеве в 1888 г. и т. д.), должны были демонстрировать «церковный ренессанс». Они отражали наступление реакции в условиях, когда заявила о себе новая сила, неведомая еще церкви,— рабочее революционное движение. Наступил пролетарский период освободительного движения в России.

Однако, несмотря на этот нарочито демонстрируемый «церковный ренессанс», в жизни церкви в конце XIX в. проступали явные признаки кризиса, которые улавливали и некоторые реально мыслящие иерархи. С одной стороны, в конце XIX в. нельзя не констатировать заметный рост внешнего величия церкви, ее влияния на общегосударственные дела, повышение ее материальной обеспеченности, которую статистически можно выразить в следующих данных: к 1891 г. капиталы центральных учреждений церкви составлял около 38 млн руб., что почти в два раза больше, чем в 60-е годы, государственные субсидии церкви в том же году достигли 11,2 млн руб. вместо 5 млн в 1861 г.2, а с другой стороны, столь же заметный упадок влияния церкви на народные массы. Недаром «Московский сборник», изданный Победоносцевым, писал о «множестве затерянных в глубине лесов и в широте полей, наших храмов, где народ тупо стоит в церкви, ничего не понимая, под козлогласованием дьячка или бормотанием клирика, причем не церковь повинна в этой тупости и не бедный народ повинен — повинен ленивый и

 

1 В этом же году было закрыто общество, организованное отставным полковником, богатым аристократом В. И. Пашковым, и его печатный орган «Русский рабочий». Это общество может быть отнесено к штундизму, получившему заметное распространение среди крестьян, особенно украинских, во второй половине XIX в.

2 См.: Преображенский И. Отечественная церковь по статистическим данным с 1840/41 по 1890/91 гг. Спб., 1897, с. 219, 224.

 

несмыслящий служитель церкви; повинна власть церковная, невнимательно и равнодушно распределяющая служителей церкви, повинна по местам скудость и беспомощность народная». Картина нарисована убедительная, но причины, породившие ее, куда глубже, чем те, которые отмечены сборником: к закату клонилась вся самодержавная система, составной частью которой была и церковная организация.

В 1854 г. К- Маркс писал: «В Византийской империи государство и церковь были так тесно переплетены, что невозможно изложить историю первого, не излагая истории второй. В России наблюдается такое же отождествление, хотя, в противовес тому, что имело место в Византии, церковь превращена в простое орудие государства, в инструмент угнетения внутри страны и захватов вовне» Основоположник научного коммунизма точно определил результат деятельности самодержавия по инкорпорированию церкви в государственный аппарат, ликвидации всякого намека на самостоятельность и независимость церкви. Этот процесс продолжался и во второй половине века такими темпами, что к концу его внешнее могущество церкви, ее материальные богатства, блеск и пышность церковных зданий, службы, определяющее влияние церкви на народное просвещение создавали впечатление ее возросшей силы, но эти же факторы не только не могли удержать, а, наоборот, ускоряли рост духовной нищеты церкви, усугубляли эрозию веры в сердцах многомиллионной ее паствы, бившейся в тисках социально-экономического и политического строя царской России.