"Вера и знание - это две чаши весов: чем выше одна, тем ниже другая." /Шопенгауэр А./
Sapere aude!

Дарманский Павел. Побег из тьмы. Рассказ бывшего священника.

Дарманский Павел
Побег из тьмы
Рассказ бывшего священника

 
Советская Россия
Москва, 1961

 
Эта брошюра – живой и интересный рассказ бывшего священника, не нашедшего в таинстве священства “божественной благодати, которая немощных врачует и оскудевающих восполняет”.
Автор повествует о годах своей юности, проведенных в духовной семинарии и академии, остроумно высмеивает быт и нравы семинаристов, слушателей духовной академии и церковных служителей-
Критикуя религиозную идеологию, П. Дарманский показывает внутренние и внешние причины. которые обусловили его разрыв с религией и положили начало новой, радостной жизни.
 
“БЕЗ БОГА – НИ ДО ПОРОГА”
 
С того времени как я себя помню, я помню себя уже религиозным. Родился я и жил в селе Петровке на Одесщине. Родители мои были неграмотными и глубоко религиозными. В религиозном духе они воспитывали и нас, детей. В семье я был шестым ребенком и, естественно, во многом подражал не только родителям, но и своим старшим сестрам и брату, которые тоже были верующими, молились и выполняли религиозные обряды. По свидетельству моей матери, я знал некоторые молитвы, когда не умел еще хорошо говорить. Известно, что дети в таком возрасте мыслят конкретно. И на всякое поучение родителей мы, малыши, спрашивали: “А почему?”, “А что за это будет?” Нам отвечали: “потому, что грех”, “боженька накажет”, “постигнет неудача”, “будете больны”, “скоро умрете” или что-нибудь в этом роде.
Первым моим представлением о “боженьке” были темные иконы в углу. Особенно жуткое впечатление на меня производила икона, на которой был изображен седой старик Авраам с длинным ножом в руке. Он готовился зарезать голого мальчика Исаака, лежавшего на вязанке дров.
3
Этой иконой меня часто пугали, когда я или не хотел становиться на колени и молился стоя или не мог терпеть поста с утра до вечера и просил кушать.
Помню, как в годы коллективизации церковники и кликуши усиленно запугивали верующих крестьян, распространяя слухи, что вступить в колхоз – значит продать душу сатане. Мои родители боялись угроз, и мы всей семьей усердно молились, просили господа спасти наши души. Ходил тогда в народе слух и о конце мира. Изо дня в день со страхом ожидали мы, что вот-вот наступит конец света, настанет страшный суд. Но жизнь шла полным ходом и тащила за собой противившихся ей.
Поступив в первый класс начальной школы, я уже знал много молитв, 10 заповедей Моисея, верил в различные приметы и был убежден, что “без бога – ни до порога”, как часто говорили мои родители. Параллельно с учебой в школе шло мое религиозное воспитание дома. Все то, чему учили родители, я принимал за чистую монету. Верил, что за обман и ложь на “том свете” отрежут язык, за скоромное в пост – вывернут внутренности, а рассыпанную соль заставят собирать ресницами... К тому, что преподавали в школе, я относился очень осторожно, не верил учителю и учил уроки только ради оценки. Авторитет религиозных родителей был для меня выше авторитета учителя.
В воскресные и праздничные дни я открыто посещал церковь. Однажды одноклассники довели меня до слез, дразня за то, что в “вербное воскресенье” я с вербой ходил в церковь. Но мать успокоила:
– Молчи, не плачь, сынок, за бога терпишь. За это он пошлет тебе счастье. А они пусть смеются, что они понимают?
Особенно усилилась моя детская вера в бога, когда мы лишились отца. Ежедневно утром и вечером мы всей семьей становились на колени и подолгу молились, со слезами просили “всемогущего” спасти отца. Но бог так и не услышал наших молитв: мы остались сиротами. И снова на наши недоуменные вопросы, почему он не исполняет наших желаний, мама отвечала:
4
 
– Значит, так надо, так богу угодно, – и как всегда закончила, – да будет его святая воля!
Вероломное нападение на нашу страну гитлеровских полчищ принесло народу кровь, горе и слезы. Это в какой-то мере обострило религиозные чувства; даже некоторые не верившие в бога пошли в церковь. Неизменным посетителем был и я.
Бывало, соседка, бабка Агафья Шевцова, целыми вечерами просиживала у нас в хате, увлекательно рассказывая о религиозных чудесах. С видом абсолютного знатока всего на свете она рассказывала, как жили первые люди в раю и как будут жить за гробом; рассказывала, как Мария из черепа родила в камыше Христа, как ее преследовали злые люди, хотели убить младенца; рассказывала о чудесах в жизни мученика Евстафия Плакиды; рассказывала о смертях, о явлениях мертвецов наяву, о различных похождениях ведьм, утопленников, домовых и т. д. Лежа животом на печке, я до глубокой ночи жадно слушал этакие необычайные рассказы. У меня от страха мурашки бегали по спине и волосы становились дыбом. Не хотелось, чтобы бабка Агафья уходила, ибо после этого надо ложиться спать, а спать не хотелось – было страшно. Так и лезли в закрытые глаза все эти ведьмы, домовые, черти и прочие чудовища. А затем: кошмарные сны, крик и плач сквозь сон, мамин шепот “господь с тобой” и ее же крестное знамение.
Однако я чувствовал, что знаю о религии слишком мало, и мне хотелось подробнее познакомиться с христианским вероучением. Слова “библия”, “евангелие” имели для меня какой-то таинственный смысл, вызывали неописуемый душевный трепет, и я мечтал хоть одним глазом увидеть эти “божественные книги” (у –нас дома их не было). А пока я с усердием записывал в тетрадку большие и малые молитвы, которые знал наизусть, по просьбе шедших в церковь верующих старух писал длинные списки “за упокой” и “о здравии”. Особенно усердно я старался переписывать и рассылать переходившие из рук в руки так называемые святые письма. Написанные малограмотным языком, они обычно “сообщали” о видении кем-то и где-то ангела, который призывал верить в бога, молиться ему, грозил безбожникам и т. п. и заканчивались неизменной просьбой написать девять таких писем и разослать. Переписчику обещалась радость от бога, а тому, кто прочитал и не переписал – большое горе.
Я писал не девять, а десять экземпляров, аккуратно вырисовывая каждую букву.
Я всегда испытывал сильную страсть к учебе. Но во время оккупации школа была закрыта, книги доставать было трудно. В 1943 году я достал евангелие и с жадностью принялся за чтение. Я слепо верил всему, что там написано, и –был убежден в святости не только его содержания в целом, но даже буквы и знака препинания в нем. Знакомство с евангелием обогатило мои религиозные представления о Христе, его чудесах, его учениках – апостолах.
После освобождения нашей местности Советской Армией я начал работать в колхозе, незаметно втянулся в общественную жизнь. А когда возобновил учебу в школе, то принимал самое деятельное участие в кружке художественной самодеятельности. С учительницами – сестрами Евдокией Васильевной и Полиной Васильевной Лышенко мы организовали коллектив, с успехом поставивший ряд пьес в Петровке и соседнем селе Бокове.
В то время я вел самый обыкновенный, так сказать “мирской”, образ жизни: ходил со своими сверстниками на вечерницы, научился танцевать, играть на струнных музыкальных инструментах, а позже – на гармони, петь украинские и русские народные песни, был не прочь залезть с ребятами в чужой сад или виноградник, подшутить над девушками.
Однако все это не мешало мне каждый день утром и вечером перед сном молиться и просить бога простить содеянные грехи и впредь предохранить меня от них.
В тяжелом, неурожайном 1946 году я вынужден был оставить школу, которая находилась в районном центре за 20 километров от нашего села.
6
Летом решил поступить в Одесское мореходное училище, но, из-за отсутствия мест в общежитии не был принят. Вынужден был вернуться домой. Неудача не только не подорвала, а, наоборот, усилила мою веру в бога и необходимость его помощи. “Неугодно, значит, богу, чтобы ты был моряком, – в глубине души говорил мне какой-то голос”. Я сделался замкнутым, всячески стал избегать общества, предавался молитвам, чтению библии и покаянию о своем легкомысленном прошлом. (Позже я объяснял неудачу поступлёния в мореходное училище тем, что-де сам бог избрал меня быть служителем его).
В этот период произошло мое знакомство с сектантами-евангелистами. Постоянное чтение евангелия и, как говорят они, стремление жить “по-евангельски” увлекло меня по-настоящему. Спустя два-три месяца я сам стал истым сектантом и старался точно и последовательно исполнять предписания евангелия. Я окончательно перестал посещать кино и вечерницы, перестал петь, танцевать, играть. Все юношеские затеи и увеселения показались мне греховными. Об этом твердили евангелисты, этому, казалось, я находил доказательства и в “священном писании”. Я перестал встречаться с девушкой, отказался даже от самых невинных развлечений, за что, естественно, подвергался насмешкам и упрекам со стороны своих односельчан. Постоянное чтение “священного писания” и душеспасительные беседы с сектантами стали единственными моими занятиями.
С евангелием в кармане весной 1947 года мне довелось побывать в г. Краснодоне и познакомиться со многими сектантами-пятидесятниками. Я усердно посещал их собрания, принимал участие в молитвах и пении. Там же я впервые услышал так называемое чудоговорение на иных языках.
Вернувшись домой, я возглавил образовавшуюся в нашем селе небольшую евангельскую общину. Это стало известно местному православному священнику Григорию Жебановскому. Он послал ко мне только что окончившего духовную семинарию Евграфа Дулумана (которого я знал и раньше) с целью наставить меня на путь истины. В спорах с семинаристом обнаружился мой религиозный фанатизм и незнание сути христианства. Я был очень удивлен, когда узнал, что все так называемые евангельские течения христианства вовсе не ведут свое начало от якобы живших в I веке нашей эры апостолов, а вытекают из лютеранства, которое возникло только в XVI столетии. Значит, целых шестнадцать веков евангелистов и в наличии не было! С изумлением услышал я, что Ветхий завет (дохристианская часть библии) писался в течение тысячелетия различными авторами и Новый завет (христианская часть библии) был написан не сразу и не Христом (как я тогда думал), а разными людьми, что собрание так называемых канонических книг библии после длительных церковных споров осуществилось только в IV столетии нашей эры я, кроме канонических книг, в древности существовало множество апокрифических (якобы подложных) евангелий, деяний и посланий.
Искренний и откровенный спор с семинаристом показал мне, что секта не есть церковь, и я, находясь в секте, фактически был вне церкви. А вне церкви, убеждал семинарист, нет спасения. Я мог бы, конечно, упорствовать, слепо держаться, как мне казалось тогда, верного учения евангелистов, но мною руководили искренние поиски истины. Я задумался, поколебался...
Из этого диспута я вынес твердое убеждение, что и Дулуман, как и я, искал истину. Но ни он, ни я, охваченные религиозным мистицизмом, в то время не знали, что истины в религии нет, что искать истину в религии бессмысленно. Ни он, ни я еще не знали в то время, что не евангелием надо проверять жизнь, а жизнью проверять евангелие и вообще всякое религиозное учение.
На следующий день после спора семинарист Дулуман пришел к отцу Григорию.
– Ну, каковы успехи вашей дискуссии, Евграф Калинникович?–спросил священник, истово благословляя молодого миссионера.
– Успехи неважные, вернее – никаких успехов нет, – ответил Дулуман. –Наша дискуссия ни к чему не привела. Дарманский весьма укоренился во зле сектантском. Спорили с утра, как только я пришел к нему, до позднего вечера, да так и остались каждый при своем мнении.
– Вы бы побольше цитат из библии, цитатами его побивать надо, – многозначительно заявил священник.
– Да я-то приводил много цитат. Однако на все мои цитаты он приводил свои, противоположные моим, – ответил Дулуман и мысленно добавил: “Настолько же убедительные, как и мои”.
– Значит, у сектантов ложная библия, не такая, как у нас, православных. Штундистская у них, – решил священник.
– Что вы, что вы, отец Григорий, – заторопился Дулуман. – Все библии одинаковы! Во всем мире на всех языках одна и та же библия.
Для священника-небогослова это было новостью.
– А каким же образом он, евангелист, находит для себя опору в нашей православной библии? А вы хорошо видели, что его библия одинакова с вашей? – не веря услышанному, спрашивал отец Григорий.
– Да, видел, конечно. Обе библии синодального издания 1892 года, обе на русском языке. А как это получается, что и сектанты, и православные основываются на той же библии, – непонятно.
После злополучной беседы с православным семинаристом я все дни был сам не свой. Размышления над Новым заветом и в целом над библией усугубились. Не хотелось допускать мысли, что я нахожусь на ложном пути. Доселе я был так убежден, что иду именно путем истины, ведущим в жизнь вечную. И вдруг Дулуман поколебал это блаженное убеждение. Впрочем, он это сделал не из-за какой-либо личной выгоды или корысти. Мне казалось несомненным, что Дулуман вступил со мною в беседу тоже во имя истины, чтобы показать, что именно он стоит на правильном пути. “Да, да он тоже ищет истину, – думал я. – Но кто же из нас прав?”
Хотя я и знал “писание” хорошо, однако не над всеми изречениями задумывался, не все понимал, иное понимал по-своему, иное – как объясняли мне единоверцы.
9
“Да разве можно объять всю глубину премудрости в библии? А что, если я не прав? Пожалуй, о правоте или заблуждении может указать сам Христос через усердную молитву”, – лихорадочно думал я. И молился. Молился рано утром, в любое время дня, вечером. Даже среди ночи вставал с постели, выходил за хату в огород и под открытым небом, стоя на коленях в молодой высокой кукурузе, молился и молился. Тем не менее ответа не было.
Время шло, а вопрос – кто прав, кто заблуждается – оставался открытым. Я продолжал читать и перечитывать “писание”, но где-то в глубине души чувствовал, что авторитет евангельской общины сильно пошатнулся. А тут, как на грех, все родственники настроены против меня, уговаривают бросить секту и поступить в духовную семинарию, где будто излагается правильное религиозное учение. Мама очень болезненно переживала мое отступление от православия, тем более что мне удалось увлечь в секту и младшую сестру. Нередко я видел слезы на глазах матери. Она молилась обо мне, а я молился о ней – и оба по-разному.
Однажды рано утром к нам неожиданно зашла бабушка Ольга, соседка и дальняя родственница. Она была взволнована. Трижды перекрестившись в передний угол, она, обращаясь к моей матери, как-то таинственно начала:
– Ах, Юстинко, какой вещий сон я видела этой ночью! Находилась я будто в нашем лесу. Вдруг передо мной явились две дороги: одна укатана (хоть яйцо кати!), а другая – заросшая бурьяном. Одна ведет на восток, а заросшая – на запад, прямо в лес. Вижу, откуда ни возьмись трое мужчин: ваш Павлуша, Евграф Дулуман и какой-то старик с седою бородой. Слышу, старик говорит: “Кто пойдет по заросшей дороге, того она заведет в лес на растерзание зверям, а кто пойдет по этой, тот будет жив, ибо эта чистая дорога ведет в Иерусалим”. Я тогда и спрашиваю седого старика: “А куда они, эти хлопцы, идут?” И тот ответил, и слова его до сих пор в ушах у меня звенят: “Они хотят поклониться святым местам, да вот этот юноша (и он указал на вашего сына) заблудился, а ему следует идти с этим (и указал на Дулумана)”. И старик стал невидим.
10
Бабушкин сон был выслушан с повышенным вниманием. Все члены нашей семьи обрушились на меня. Правда, я не сильно защищался, так как во мне было еще достаточно и суеверия и легковерия, чтобы поверить в подлинность немудреного “вещего” сна. Я принял этот сон хоть и с легковерием, но и не без осторожности. Выбрав момент, когда дома никого не было, я опустился на колени и со слезами стал молиться, чтобы всемогущий бог указал, наконец, истинный выход из столь затруднительного положения. После молитвы наугад открыл библию. Глаза остановились на 39 стихе V главы евангелия от Иоанна: “Исследуйте писания, ибо вы чрез них хотите иметь жизнь вечную...” И дальше: “Но вы не хотите придти ко мне, чтобы иметь жизнь”.
Я решил, что “получил” откровение, понял, что должен идти дорогою на восток вместе с Евграфом, если хочу дойти до святых мест Иерусалима.
Об этом “откровении” я никому ничего не сказал. Мне предстояло проститься с моими сектантскими убеждениями. Но я был уверен, что “даже волос с головы человека не упадет без воли отца небесного”, а поэтому и заключил: “Так угодно Богу”.
В последнее время я редко посещал собрания евангелистов и наконец вовсе перестал туда ходить. Мои единоверцы недоумевали и боялись, чтобы я не вернулся в “мир” – в православие. Но именно это и случилось. Я подыскивал и находил в “священном писании” много мест, которые, казалось, повелевали мне идти в семинарию: “Все испытайте, хорошего держитесь” (I фессал., V, 21); “Возлюбленные! Не всякому духу верьте, но испытывайте, от бога ли они” (I Иоанн, IV, I) и другие изречения.
Своим намерением я поделился с домашними. Решение мое было принято с восторгом. Так после покаяния осенью 1947 года, сдав вступительные экзамены, я поступил в Одесскую духовную семинарию для получения религиозно-богословского образования. К православному духовному воинству прибавлялся еще один воин.
 
В ДУХОВНОЙ СЕМИНАРИИ
 
В семинарии я на веру принимал все, чему там учили. Смущали меня только жития “святых”, которые в обязательном порядке ежедневно читали семинаристам в столовой во время обеда. Описание “подвигов” некоторых “святых” настолько фантастично, что ничем не отличается от сказок или мифов. Например, житие Иоанна Новгородского (7 сентября) повествует, будто он, заметив в рукомойнике беса, перекрестил его и лишил силы. Обессиленному бесу пришлось оставаться в рукомойнике и умолять архиепископа Иоанна отпустить его на свободу. Но “святой” сказал бесу: “Не отпущу тебя потому, что ты разговариваешь по-латыни”. Пришлось бесу предложить Иоанну свои услуги. Состоялась сделка: Иоанн соглашался отпустить беса только после того, как тот отвезет его на себе из Новгорода в Иерусалим. Съездив за ночь на бесе в Иерусалим и обратно, “святой” отпустил его, а сам пошел в храм совершать богослужение. Странно получается: святой, одним крестным знамением обессиливающий беса, просит отвезти его в Иерусалим, и бес, не могущий вырваться из умывальника, везет на себе “святого” в Иерусалим и обратно за одну ночь!..
А в “Житии мученика Конона” самым серьезным образом рассказывается, как Конон укротил бесов и послал их на работу: копать огород, пахать поле, сеять, полоть, стеречь сад, пасти стада, колоть дрова, носить воду. Когда же на Конона напали разбойники, то внезапно явились его слуги, бесы, и защитили святого. Интересно: тот, кто повелевает многочисленными и всесильными бесами, не может защитить себя от двухтрех смертных разбойников, и необходимо вмешательство бесов, чтобы спасти его от смерти.
Вставали вопросы: а где же святые ангелы? Почему они не служат угодникам так, как бесы? Неужели ангелов меньше, чем чертей? Такие дружеские взаимоотношения святых и “нечистой силы” казались мне слишком соблазнительными.
Ничего не только божественного, но даже поучительного не было в жизнеописаниях киево-печерских угодников. И тут сплошная демонология! Несмотря на “обет нищеты”, многие монахи Киево-Печерской лавры (Арефа, Эразк, Никола и др.) были богаты, имели при себе золото и серебро, “втайне ели и пили и жили срамно”. Были среди преподобных и нечистые на руку. Так, “брат” Николай украл серебро у “брата” Конона. Не видел я ничего чудесного в описаниях смертной вражды между Евагрием и Титом и другими преподобными, не видел ничего высокого “ их невежестве и страстях.
Из многочисленных житий, зачастую очень наивных, явствует, что многие так называемые знамения были и от бога и от дьявола. Не представляется возможным установить: от кого знамение, от кого помощь, от кого искушение, от кого наказание, от кого смерть – от дьявола или от бога и кто является в видении – ангел или бес в виде ангела. Что ни вопрос, то недоумение. Голова, как говорится, шла кругом.
В житиях излюбленным оружием, прекращающим жизнь мучеников, является меч. Казнят мученика различными способами: бросают в котлы с кипящей смолой или маслом, в огонь и воду или к диким зверям – мученик остается жив. Но как только дело доходит до меча – жизнь мученика прекращается.
Хотя религиозная мистика и подавляла разум, я понимал, что святым мучеником должен почитаться только тот, кто умер за веру во Христа. В числе же святых мучеников встречаются и такие, как князья Борис и Глеб (2 мая и 24 июля), князь Андрей Боголюбский (30 июня), княгиня Иулиания Вяземская (21 декабря), сын Ивана Грозного Дмитрий (15 мая и 3 июня) и другие, хоть и умершие насильственной смертью, но не за веру во Христа, а из-за политических или любовных интриг.
К примеру, Иулиания Вяземская не хотела стать любовницей смоленского князя Юрия. В декабре 1406 года во время пиршества княгиня Иулиания, защищая свою честь, говорится в житии, вонзила нож в плечо Юрия и выбежала во двор. Князь Юрий догнал ее, изрубил на части и велел бросить останки ее в реку.
Ясно, что ничего святого и поучительного здесь нет.
13
Больше того, в житии имеется еще и явная ложь: будто в 1814 году в г. Торжке “открылся каменный гроб благоверной княгини Иулиании-мученицы и потекли от него потоки чудесных исцелений”. Но откуда же гроб и “потоки исцелений”, если тело ее было брошено в реку?
Почему в числе мучеников оказался и некий садовник Христ (28 ноября), якобы обезглавленный турками в 1748 году? В довольно кратком его житии повествуется, что Христ, спекулируя яблоками, поссорился с одним турком. Дело дошло до драки и суда. Находясь в тюрьме, Христ “вынул из пояса сверток денег” и передал их некому Дапану с просьбой “отслужить за него после смерти несколько литургий”.
“Если Христ считается мучеником только потому, что ему отсекли голову, то почему же церковь не признает мучениками, вообще всех, кто когда-либо был обезглавлен за время многовековой истории?” – думал я.
Подобные сомнения подавлялись, с одной стороны, авторитетом “непогрешимой” церкви, а с другой – притеснением семинарского начальства. Несколько семинаристов были исключены за “отсутствие церковности”, выразившееся в том, что они открыто высказывали свои сомнения. Николай Лозовский как-то на уроке катехизиса заявил:
– Вот мы поем Николаю-чудотворцу: “правило веры и образ кротости...” И какой же он “образ кротости”, если известно, что он, будучи в сане архиепископа, в присутствии многочисленных членов первого Вселенского собора дал пощечинх пресвитеру Арию, за что был “запрещен в служении”, хотя по каноническим правилам его следовало лишить сана?!
Престарелый преподаватель-протоиерей Иаков Брюховецкий отвечал как-то нескладно и очень неубедительно. Но Лозовский продолжал:
– Николай-чудотворец происходил из богатого и знатного рода. Из жития видно, что он и сам был богат и помогал не рабам, а богачам.
– Как богат? Каким богачам? – воскликнул отец Иаков. – Ведь он имение свое раздал нищим и ради нищеты одного бедняка – отца трех дочерей – трижды подбрасывал узелки золота.
14
 
– Простите, в житии прямо сказано, – Лозовский вынул из стола книгу и прочитал: “Жил в городе Патрах некий муж, знатный и богатый. Прийдя в крайнюю нищету...” и так далее. – Следовательно, Николай помогал разорившемуся богачу. И если Николай подбросил ему три узелка золота, то, значит, у Николая имелось золото. Следовательно, “чудотворец” был богат.
Отец Иаков был ошеломлен дерзостью семинариста, а Лозовский под общий шум продолжал:
– Почему ж Николай не помог беднякам, восставшим в городе Фригии против гнета богачей, а благословил царских воевод Непотана, Урса и Ерпилиона, направлявшихся на подавление фригийцев? Вот, пожалуйста, написано: “Святитель пригласил воевод в город и радушно угостил их, и воеводы, удостоившись молитв Николая-чудотворца и приняв от него благословение на свой путь, поспешили во Фригию для исполнения царского повеления”.
Растерявшийся преподаватель с возмущением спросил:
– А может быть, молодой человек, вы и вовсе станете отрицать существование святителя Николая? Может быть, от великого ума вы и до этого докатились?
– Я искренне верю в бога, – ответил Лозовский, – и критически отношусь к разным наслоениям, к земной стряпне. И если вы, отец Иаков, хотите, – есть все основания утверждать, что Николай – не историческая личность. Вот послушайте, я рассуждаю так: раз Николай был архиепископом, значит, он должен был быть грамотным. Но церковь не имеет не только его “творений”, но даже ни одного его послания, ни одной его проповеди. Кроме того, наш церковный историк В. В. Болотов прямо заявляет, что Николай не присутствовал на первом Вселенном соборе, его имени даже в списке нет!
В тот же день в срочном порядке заседал педсовет семинарии. Последствия “неслыханной дерзости” не заставили себя ждать: Лозовского исключили.
15
Одни семинаристы явно одобряли “очищение” класса от крамолы, другие считали, что таких следует перевоспитывать, а не исключать, третьи просто молчали.
Чаще всего сомнения и недоумения семинаристы высказывали товарищам, жившим в одной келье. Мы обсуждали между собой, например, такие вопросы: как размножался бы род человеческий, если бы Адам и Ева не согрешили в раю? Зачем Алексей – “человек божий” с первой ночи после женитьбы бросил жену и ушел странствовать? Ведь он мог уйти, не женясь предварительно. Почему Николай-чудотворец изображен на иконе подстриженным? Почему праздник вешнего Николы и Покрова празднуют только в русской церкви? Почему, как правило, тот или иной праведник начинает творить чудеса только после смерти? Почему Христу – богу-сыну – установлено несколько праздников, богу – духу святому – только один, а богу-отцу – ни одного? Зачем нужны панихиды и молитвы за упокой, если церковь учит, что “после смерти нет покаяния”? Как пустынники, отшельники, столпники, затворники, молчальники могли любить ближних своих, если они и людей-то не видели, зачастую всю жизнь жили в безлюдной пустыне? Скорее они ненавидели людей, считая, что люди несут с собой бесовские искушения. Весь смысл жизни угодников – борьба со своей плотью в целях личного спасения. Но эти и другие вопросы, как правило, не получали правильного разрешения.
Как-то на уроке Нового завета я осмелился и сказал:
– Мы считаем свою христианскую веру монотеистической. Однако на деле она дуалистическая: бог – источник добра, а дьявол – источник зла; бога мы именуем царем Вселенной, а дьявола – князем тьмы; что может сделать бог, то может сделать и дьявол; у бога ангелы и святые, у дьявола бесы; бог записывает в книгу жизни все поступки и мысли и дьявол тоже...
Преподаватель иеромонах Антоний Мельников молча слушал, потупив взор, а затем стал объяснять так, как написано в “Догматическом богословии” митрополита Макария.
16
После уроков меня вызвали в учительскую, и я был вынужден выслушать нравоучения десятка преподавателей.
– Дарманский! Доселе вы были у нас на хорошем счету. Если не хотите пойти за Лозовским, Грабовским и другими хулителями веры, то подобные вопросы задавайте преподавателю наедине, чтобы они не послужили соблазном для семинаристов маловерных.
Вторично опасное столкновение произошло позже. На уроке нравственного богословия, когда разбирали греховность излишней любви человека к животным, я привел следующий пример из жизни. В 1947 году с семинаристами Иваном Люберанским и Всеволодом Страшевским мы в течение недели после уроков пилили дрова на даче епископа Сергия Ларина. Время было тяжелое, часто приходилось недоедать. У епископа было два больших пса Валет и Прима. Он кормил их молоком и мясом, нам же ни разу не дал даже по куску хлеба.
– Вот наяву отсутствие любви к ближним и излишняя любовь к животным, – заключил я.
– Это дерзость с вашей стороны! – закричал преподаватель. – Как вы смеете? Он владыка наш, а вы такое плетете о нем. Ладно, мы с вами поговорим об этом где следует.
Изо дня в день ожидал я грозы, но она миновала.
Такое отношение богомудрых отцов-педагогов к свободе слова обязывало быть осторожным в выражениях, понуждало соглашаться с преподавателями, что, мол, нельзя сразу уразуметь “необъятную религиозную истину”, заставляло просто-напросто подавлять в себе сомнения. Признаться, я боялся этих сомнений, и, казалось, чем больше я отгоняю их молитвой, тем сильнее они меня обуревают.
Продолжая усердно изучать богословские предметы, я искренне и тщательно исполнял церковные обряды, молился и постился. Жизнь моя проходила преимущественно в стенах семинарии. Строгий режим закрытого заведения, обязательное исполнение обычаев и обрядов, соблюдение постов, частые молитвословия и богослужения, систематическое внушение, что “все от бога”, постоянные разговоры и беседы на религиозные темы, сплошное заучивание библейских текстов постепенно делали свое дело.
17
 
Мы, семинаристы, чувствовали на себе насмешливые и любопытные взгляды прохожих, слышали в наш адрес различные прибаутки любителей сострить. Особенно приходилось чувствовать, что на нас смотрят, как на чудаков, когда мы бывали в военкомате, в поликлинике или организованно встречали на вокзале какого-нибудь архиерея, приезжавшего в Одессу.
Невольно приходилось задуматься над тем, что в массе народа мы, семинаристы, посвятившие себя, свою жизнь служению богу, представляем единицы. Мы тогда еще не понимали и не чувствовали оторванности от людей, от общества, а верили, что нас сам бог избрал себе на служение. Нельзя было не заметить, что все люди живут иной жизнью, что, если кто из них и религиозен, он не выпячивает это, верит скромно, незаметно. Нельзя было не видеть и трудящуюся молодежь, жизнь которой была совсем не похожа на нашу. Как раз в то время по соседству с семинарией днем и ночью строители возводили здание нового городского вокзала. Мы же дни и ночи проводили над библией, житиями святых, совершали бесплодные молитвы и бесполезные поклоны. Ослепленный верой и придавленный религиозной мистикой, я старался исполнять евангельский завет: “Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви отчей, ибо все, что в мире – похоть плоти, похоть очей и гордость житейская” (I Послание Иоанна, глава II, стихи 15–16) и др. Это изречение должен был знать каждый семинарист. И тем не менее все семинаристы и преподаватели-богословы на каждом шагу нарушали этот завет, ибо всецело зависели от того мира, который были обязаны ненавидеть. Этот мир кормил их и поил, одевал и грел, защищал и предоставлял в их пользование удобства и блага. Невольно приходилось замечать прямое противоречие теории и практики христианства.
Наблюдая за поведением и образом жизни преподавателей семинарии, нельзя было не заметить равнодушия к своему делу, хладнокровия в нарушении религиозных предписаний.
18
Например, семинаристам запрещалось курить под страхом увольнения, а сами преподаватели (как светские, так и духовные) , почти все курили. Как соберутся, бывало, в актовом зале на совет, столько накурят, что даже лампадки гаснут и икон не видно из-за табачного дыма.
На уроках наиболее рьяные семинаристы, ссылаясь на библию, доказывали греховность курения. А протоиерей Дмитрий Дуцык, тоже ссылаясь на библию, доказывал, что курить не грех. Осматривая класс поверх очков, он любил повторять:
– Всякое зелье от бога есть!–делая сильное ударение на слове “есть”.
А поскольку водка и вино тоже “божье зелье”, то отец, Дмитрий очень любил эти напитки. Часто после вечернего богослужения он отправлялся в пивную на Пушкинской улице* а идя оттуда, уже “писал мыслети”.
– Вся радость в этом: выпью и на душе легче, и мир ста
новится каким-то иным, праздничным, – признался как-то Дуцык церковному старосте Игорю Тихоновскому, занимая у последнего денег на 200 граммов, чтобы матушка не знала. – Верно, очень верно священное писание изрекло: “Вино веселит сердце человека”.
– Э, отец Дмитрий! Да то ж в Ветхом завете. А в Новом апостол Павел прямо говорит: “Не упивайтесь вином”, – заметил Тихоновский.
– Позвольте, позвольте, это в послании к ефесянам, а в первом послании к Тимофею тот же апостол и тоже не криво, а прямо говорит: “Впредь пей не одну воду, но употребляй и немного вина...” – отпарировал Дуцык.
– Хорошо, но ведь сказано: немного!
– А я что много? Двести граммов разве это много? Да ведь сам Христос наш пил, вспомните свадьбу в Кане Галилейской, где он впервые сотворил чудо. И не какое-нибудь простецкое чудо, а шесть водоносов воды претворил в вино.
За пьянство сняли Дуцыка с должности инспектора семинарии, за пьянство запретили ему служить и отослали в монастырь в качестве псаломщика – ничто не помогло.
19
Преподаватель церковнославянского языка и истории русской церкви Семен Васильевич Зубков относился к воспитанникам очень грубо, как во времена бурсы. Каждого семинариста он называл дурнем.
“А ну ты, дурный, отвечай, – обращался он к кому-нибудь. Если же кто-нибудь отвечал урок плохо, он высоким фальцетом кричал: – Садись, дурный, ков-ба-са тебе!”
“Ковбасою” он называл единицу. А мы в отместку называли Ковбасою его.
Семинарист Иван Коваленко был страстным женоненавистником. Захочет Семен Васильевич повеселить класс и вот на уроке заставляет его склонять, например, слова “жёна”, “девица”, “невеста” или по истории русской церкви рассказать о Марфе-посаднице. Коваленко отказывается: “Да что вы такой грех говорите!” Семинаристы хохочут, а Зубков с издевкой ему: “От дурный!”
Семинарист Андрей Шилин отличался жадностью к деньгам. Его отец служил попом на Херсонщине. Будучи дьячком у своего отца, Шилин тайно от него копил деньги и прятал их на чердаке дома. Отказывая себе во всем, он был худым и бледным, даже не имел смены белья, ходил оборванный и спал в верхней одежде. “Плюшкиным двадцатого века” называли мы его.
Одно время нашим воспитателем был иеромонах Птоломей. Худой и высокий, с длинной седой бородой, он был похож на первую ипостась троицы – бога-отца, каким изображают его на иконах. До монашества ои служил сторожем в одном из театров Одессы. За убийство своей жены отсидел в тюрьме положенный срок, а вернувшись, постригся в монахи. Малограмотный и довольно ограниченный, отец Птоломей не очень ревновал по благочинию. Велят ему провести вечернюю молитву с семинаристами в кельях, а он, бывало, скажет:
– Утро вечера мудренее. Помолимся, отцы святые, завтра утром. Видит бог, что мы молились сегодня уже несколько раз.
Вычитает откуда-нибудь или узнает что-нибудь новое и давай выкладывать нам свои познания: как пишется прилагательное от слова “лен”?
20
Как будет множественное число от слова “дно”? Каких размеров бывает кит-рыба? Семинаристы угадывают наперебой, не могут угадать, а отец Птоломей доволен своим “превосходством”.
В первое время после войны было и в семинарии нелегко: хлеба получали по 400 граммов, топить было нечем, в классах и кельях стоял холод, в спальнях – клопов хоть отбавляй.
Находился воспитатель в одной спальне с семинаристами. Постель была для него коротка, и, чтобы ноги не висели, он подставлял стулья. Спал на пневматической подушке. Кто-нибудь из озорников ночью подберется и стравит из подушки воздух. От неудобства отец Птоломей просыпается и, не открывая глаз, кричит под общий хохот:
– Отцы и братья! Что же вы делаете? Честное слово, как маленькие. Какие же из вас будут иереи и архимандриты, если вы не умеете себя вести?!
Часто приходилось утолять голод семечками. Не отставал от семинаристов и воспитатель, разрешая плевать шелуху на пол.
– Нет такого вкуса, когда плюешь в руку, – говорил он. – Плюйте, отцы святые, на пол, а потом уберете.
Воспитательная работа отца Птоломея семинарским начальством была признана неудовлетворительной. Зачастую у нас происходили кражи: то наручные часы утащили у Калуцкого, то золотое кольцо – у Вячеслава Ивановича, то продукты – у Никодима Ермолатия, у меня украли верхнюю сорочку.
Преемником отца Птоломея был назначен студент последнего курса Михаил Иванов. Этот Лойола (так его называли семинаристы) сразу завел кондуит – журнал, в котором он отмечал семинаристов, присутствующих на богослужениях, вечерних и утренних молитвах. Соберемся, бывало, в семинарскую церковь и, прежде чем начнется молитва, четверть часа идет перекличка, только и слышно разноголосое: “Аз есмь”.
Но этот метод не повысил нравственности воспитанников. Вскоре у одного из нас исчез костюм.
21
В результате расследования было установлено, что его взял семинарист Макар Чумак и спрятал под лестницей, где находился уголь.
Нечего греха таить, среди семинаристов были и любители покушать мясного в пост. К ним принадлежал Дмитрий Золотухин, который говаривал:
– Колбаса–это вервь (то есть, веревка), ведущая на небо. Я хочу спастись и попасть на небо. Следовательно, я должен есть колбасу.
Дмитрий Золотухин и Григорий Лысенко всей семинарии были известны своими проделками. Бывало, в спальне Лысенко по-диаконски на самых высоких нотах орет во все горло: “Братие, не дерите платия, а берите нитки, зашивайте дырки!” А Золотухин, изображая священника, усядется на стул и, благословляя Лысенко, кричит: “Мир ти, сукин сын, а то лопнешь!” Золотухин крестится, как он говаривал, по-протодиаконски и на манер евангелия читает: “Марфо, Марфо, почешися...”
Были среди семинаристов и любители выпить, и любители покутить и поволочиться за женщинами. Однако семинарское начальство обращало на это мало внимания. Зато, когда на уроке протоиерея Иулиана Андриевского семинарист Петр Стрижиков заявил по поводу преподобной Марии Египетской и ее подвигов:
– Подумаешь, угодница какая! Всю молодость провела в роскоши, в разврате и пьяных оргиях, а под старость, когда страсти, пресытившись пороками, утихли, удалилась в пустыню спасаться. Так каждый может поступить и стать угодником. – Его исключили из семинарии на том основании, что он проявил “мало церковности”. Кстати, впоследствии Стрижикова все-таки произвели в священники.
Николаю Тарасову пришла повестка на суд по делу о взыскании с него алиментов. Но, ко всеобщему удивлению, семинарское начальство и слова не проронило: как, дескать, ты, воспитанник наш, смел нарушить седьмую заповедь? Начальство взяло под защиту и Николая Потелещенко, когда он оказался в таком же положении. Так же был защищен и Николай Грабовский.
22
Но тот же Грабовский был исключен из семинарии за то, что подверг сомнению святость царя и пророка Давида.
– Какой же Давид святой, если он имел несколько наложниц и убил Урию, чтобы овладеть его женою – красавицей Вирсавией? – спросил он и вскоре получил документы с резолюцией: “уволен”.
Семинарист Вячеслав Иванович – единственный, кто пострадал за нарушение седьмой заповеди. Когда его уличили в связи с поварихой Валентиной Гавриловной, его действительно наказали: перевели в... Киевскую духовную семинарию, которую он окончил и стал попом. Чтобы избежать перевода в другую семинарию, семинарист Иван Юрчук поспешил жениться на девушке, у которой от него родился ребенок, и вскоре стал попом. В Одесскую семинарию, в свою очередь, переводили из других семинарий таких же грешников: Ивана Мухина, Ивана Хоменко, Глеба Клинина и других. Почти все вышеупомянутые “праведники” сделались впоследствии попами.
Вовсе не реагировало начальство семинарии и на жалобы ревностных семинаристов, что завхоз Филипп Плахотников, живший в одной из соседних келий семинарского общежития, каждую ночь водил к себе женщин, чем соблазнял многих.
На жалобы ректор отвечал, что это – частное дело завхоза. Между прочим, за махинации по хозяйству Плахотников был уволен, но принят в семинарию в качестве слушателя, закончил ее и стал попом. Так же между делом стал попом и шофер семинарской машины Юрий Петрович Кичигин.
Не думайте, что в попы посвящают только после окончания семинарии. Нет! Попами делают и не окончивших семинарию, и не учившихся в ней, и даже людей совсем малограмотных, но знающих церковное богослужение.
Следует подчеркнуть, что, по учению церкви, священником может быть только тот, кого сам бог избирает, и что на посвящаемого в сан снисходит благодать бога, которая перерождает человека, очищает его от грехов и делает сильным в мире.
23
Каково же было наше удивление, когда один из нашей семинарской братии Алексей Донец признался после того, как его посвятили:
– Братцы, честное слово, при рукоположении я .не ощутил никакой благодати! Да вы и сами видите, что она меня и не переродила и не избавила от слабостей: как хотелось курить, так и теперь хочется, как любил заглядываться на хорошеньких дамочек, так и сейчас заглядываюсь. А ведь и отец Иаков, и отец Дмитрий, и отец Александр на уроках твердили о перерождении.
– Да ведь это не сразу, а в течение всего священнического поприща, – доказывали ему однокашники.
Но и после никакого перерождения с Донцом не случилось, как не случается оно и ни с кем другим.
Вопреки евангельскому завету любить ближних и даже врагов своих, мы, семинаристы, замечали, что отцы-преподаватели жили между собой не в ладу, враждовали. Каждый старался иметь больше урочных часов, завидовал тем, кто хорошо преподавал. Вражда между ректором протоиереем Василием Кремлевым, инспектором иеромонахом Антонием Мельниковым и преподавателем игуменом Павлом Голышевым зашла так далеко, что двум последним пришлось искать убежища в других епархиях.
Тон в семинарии задавал ректор. Образованный человек, он не верил ни в бога, ни в черта. Помню, однажды я пономарил в алтаре. Проскомидию перед жертвенником совершал ректор отец Василий с семинаристом диаконом Алексеем Алексеенко. Было слышно, что вместо молитв ректор что-то с улыбкой рассказывает, а Алексеенко весело смеется. Я прислушался.
– ...А тот монах взял и донес игумену монастыря что-де у соседа-брата в келии женщина, – говорил отец Василий. – Когда игумен постучал в дверь, брат раз – и спрятал девицу под кадку: большая кадка вверх дном стояла. Игумен зашел в келию и сел на кадку, догадался, в чем дело, а монаху-доносчику велел искать. Тот сюда-туда–нет никакой женщины.
24
“А, знать, меня бес в смущение ввел, – сказал доносчик, поклонился в землю и удалился. А игумен говорит: “Я уйду, а ты выпусти ее, чтоб никто не видел, и положи сто поклонов”. Так-то: сто поклонов не за согрешение, а за неосторожность, – закончил отец Василий и потребовал кадило. Кадя перед жертвенником, он, как бы подводя итог состоявшейся беседе, добавил: – Ну, отец диакон, у тебя есть дочь Людмила. Теперь еще постарайся заиметь сына Руслана.
Ректор неоднократно повторял: “Чтобы найти себе достойную матушку, необходим выбор. Следовательно, надо гулять с несколькими девушками. – И шутя добавлял:–Потому что одна может свести с ума”.
Кремлев стал священником во время войны совершенно случайно и, как думал, временно. Однако матушке его очень понравился священнический доход, и она всеми средствами удерживает его от разрыва с религией. Он открыто говорил: “Поп на небо поглядывает, а по земле пошаривает”.
Все отрицательные явления из жизни семинарии и ее обитателей тяжело и болезненно отзывались в моем сознании.. Но помня евангельский завет – “не судите да не судимы будете”, – я каялся в том, что в душе осуждаю своих ближних, старался не обращать внимания ни на что и думать только о спасении своей души. Духовник, которому я на исповеди рассказывал обо всем, убеждал, что на “том свете” каждый ответит за себя, что “бог всем судья”, и тому подобное.
Наступило лето 1951 года. В один из прекрасных июньских дней в духовной семинарии было как-то особенно торжественно и шумно: состоялся выпускной акт окончивших семинарию. Нас, выпускников, было всего 10 человек. Одиннадцатый, Дмитрий Туркоман, отсутствовал: незадолго до выпускных экзаменов он сошел с ума и теперь находился в больнице (между прочим, на первом курсе нас было 28 человек, но за четыре года одних исключили, другие сами бросили, иных посвятили в сан священника еще до окончания семинарии).
После торжественного архиерейского богослужения и благодарственного молебна все собрались в небольшом актовом зале, где каждому вручили справку об окончании семинарии и поздравили с окончанием.
25
Семинариста Василия Стойкова и меня “за отличные успехи и благонравие” наградили ценными книгами. По постановлению педсовета было решено нас двоих, как отличников, направить в духовную академию. На выпуске присутствовали гости из черного и белого духовенства, преподаватели, семинаристы младших классов. Выступали одесский епископ Никон, астраханский архиепископ Филипп и другие. Говорили о высоких идеалах, о благородном служении священника и т. п. Особенно запомнилась мне речь архиепископа Филиппа. Он призывал твердо стоять в вере, смело отражать искушения, не обращать внимания на насмешки со стороны неверующей массы; в качестве образца он приводил себя, как страдавшего за веру 15 лет; призывал не идти ни на какой компромисс с безбожниками, как это делают некоторые новейшие богословы.
Четыре года богословской учебы остались позади. Но это была только половина пути. Столько же лет учебы предстояло еще впереди в прославленном и прекрасном Ленинграде.
 
В ДУХОВНОЙ АКАДЕМИИ
 
Итак, я в Ленинградской духовной академии. Режим здесь оказался еще более строгим, но таким же далеким от разумной жизни, как и в семинарии. Администрация академии приняла все меры к тому, чтобы ограничить сношения студентов с окружающим миром, оградить от влияния внешней, нецерковной среды. Без разрешения инспектора или надзирателя нельзя было не только пойти погулять или посетить кинотеатр, а даже выйти из общежития. Но и тут были удальцы, умудрявшиеся-таки сбежать в город.
Преподаватели духовной академии, подобно моим прежним наставникам в Одесской семинарии, не очень отличались благочестием. Ни один из наших учителей не являл собой образец той высокой христианской нравственности, о которой они говорили в проповедях и на уроках.
26
Студентам не разрешалось посещать кино, театр, тогда как почти все преподаватели имели телевизоры.
При митрополите Григории был такой обычай: семинаристу или студенту академии, певшему в митрополичьей домовой церкви, канцелярия митрополита выплачивала по 25 рублей за службу. Студенты об этом не знали. Пели там те, кого назначал регент и преподаватель церковного пения Константин Михайлович Федоров. Получая причитавшиеся студентам деньги, он долгое время присваивал их. Об этом рассказал студентам помощник регента и второй преподаватель пения Петр Алексеевич Неньчук. Разоблаченный Федоров, состоявший, кстати, в родственных связях с митрополитом, даже не покраснел. Правда, после этого деньги за пение стали переводить в бухгалтерию академии и выдавать каждому при получении стипендии.
Новый завет преподавал старый холостяк Иван Иванович Зеленецкий. Вместе с Новым заветом – он –пос-тоян-но носил в портфеле бутылку водки. Не раз встречали его на Невском проспекте подвыпившим.
– Ну, братие, добьем сегодня апостола Петра, – сказал однажды Иван Иванович, – прийдя на урок навеселе. На его языке это означало закончить разбор посланий, приписываемых Петру. В тот период возглавлявшийся митрополитом Григорием учебный комитет пересматривал преподавательские кадры. Иван Иванович был далек от мысли считать себя сильным преподавателем и откровенно признался нам: –Спасибо владыке Григорию за то, что приютил меня здесь. Но если теперь уволят, пойду куда-нибудь сторожем.
Нравственное богословие и древнееврейский язык преподавал протоиерей Андрей Сергеенко. Преподавал, как говорится, спустя рукава. Спрашиваем, бывало, как перевести то или иное слово, а он говорит:
– Да я и сам не знаю. Давайте все вместе поищем в словаре. Кто найдет вперед, тому – мед.
27
Экономом (заведующим хозяйством) академии был Антон Порфирьевич Прилежаев, бывший игумен одного монастыря. Он бросил монашество и, нарушив обет безбрачия, женился. Интересно, что когда вместе с инспектором академии Львом Николаевичем Парийским они присвоили несколько сот тысяч рублей, Прилежаева сняли с должности эконома и назначили... епархиальным казначеем (заведующим денежной кассой). Инспектор же остался на своем месте благодаря дружбе с высшими церковными чинами. Парийский – не священнослужитель, потому что имеет двух жен, а двоеженец, по церковным правилам, не может быть попом. Своим отношением к семинаристам и студентам академии он напоминал типичного чиновника старого режима. Борясь за церковный дух, он требовал, чтобы, проходя возле православной церкви, каждый из нас снимал фуражку и три раза крестился. А когда мы возражали, что ведь само евангелие (Матф., VI, 5) осуждает тех, кто молится на улице, Лев Николаевич отвечал:
– То относилось к фарисеям, а к людям нашего времени это указание не имеет никакого отношения.
Когда же мы указывали на недостойный образ жизни некоторых преподавателей, Парийский напоминал нам слова евангелия: “Слова их слушайте, а по делам их не поступайте”. И делал вид, будто не понимает, что эти слова тоже относились к фарисеям.
В академической церкви по обеим сторонам солеи стояли большие “чудотворные” иконы богородицы. За ними скрытые от глаз молящихся стояли во время богослужений воспитанники и студенты. Тут же сидел в кресле Лев Николаевич, иногда не поднимаясь в течение всей службы. Иногда (чаще всего во время рождественских или пасхальных каникул) ему приходилось руководить хором певчих, состоявшим из любителей церковного пения. Неуравновешенный, он почему-то во время богослужения слишком нервничал. То и дело толкал студентов, стоявших рядом с ним, пускал в ход камертон, выходил из себя, когда кто-либо не попадал в тон. Однажды во время богослужения, когда студент Григорий Онищенко, читая ка^ физмы, запутался, оттолкнул его и хотел сам читать.
28
– Вот псалтирь, – сказал Онищенко, желая показать, что следует читать.
– Плюйте вы на псалтирь, – выпалил инспектор и стал читать седален. (Псалтирь–это одна из библейских книг Ветхого завета.)
Студенты удивленно переглянулись, некоторые захихикали.
Сам относясь ко всему “священному” без особой почтительности, Парийский, однако, преследовал за это нас. В академии, как и в семинарии, издавна установлен монастырский обычай – ежедневно за обедом в столовой студенты по очереди должны читать жития святых. Однажды читал Владимир Бояринцев.
– Февраля 14-го дня житие преподобного Авксентия-чудотворца благослови, честный отче, прочести! – по обычаю возгласил он.
– Молитвами преподобного отца нашего Авксентия-чудотворца, господи Иисусе Христе боже наш, помилуй нас! – благословил дежурный священник.
Бояринцев, сказав “аминь”, быстро прочитал:
– “Преподобный Авксентий, сперва царедворец при Феодосии Младшем, потом отшельник в горе близ Халкидона (в Вифинии), славен был учительностию и чудотворениями. Он присутствовал на четвертом Вселенском соборе и подвизался против ересей. Им устроено много монастырей в Вифинии. Скончался он около 460 года”.
Потом сделал паузу, решительно произнес:
– Конец и богу слава!
Это означало, что чтение закончено.
– Какой конец? Какая слава? – возмутился Парийский. – Читайте дальше, этого мало!
– А дальше ничего нет. Знать, преподобный мало прославился, – ответил Бояринцев, закрывая книгу и отходя от аналоя.
– Как это –мало прославился?! В своем ли вы уме? Зайдите после обеда ко мне в кабинет! –закричал инспектор и поспешно вышел из столовой.
29
Количество воспитанников семинарии и студентов духовных академий очень невелико. Редко на каком курсе обучаются 20 человек. Выпускников же бывает по десять, а иногда и того меньше. Ленинградская академия, например, в 1953 году выпустила всего четырех человек. Церковь содержит восемь семинарий и две академии и к тому же не все выпускники одевают рясы. Таким образом, для своих приходов церковь ежегодно готовит незначительное количество священников, но и они вряд ли могут быть названы оплотом веры.
Судя по поведению, не будет преувеличением сказать, что среди студентов академий и воспитанников семинарий очень много неверующих. Например, мои соученики Сергей Бурлаков, Михаил Егоровский, Иван Фоминичев, Виктор Козлов, Григорий Онищенко, Павел Раина и некоторые другие нередко приходили пьяными на богослужение. Александр Волосков рднажды напился до того, что его вырвало прямо на клиросе. Иван Винокуров, Гурий Лукашевич, Григорий Абрамов в нетрезвом виде без стеснения нецензурно выражались в церкви.
В день святого Георгия в 1952 году приближенный архиепископа Бориса студент академии Строев не без ведома инспектора справлял свои именины в ресторане “Метрополь”. Изрядно подвыпивши, “отроцы благочестивые” так отчаянно веселились, что несколько раз получали от администрации ресторана замечания за разнузданное поведение. Особенно отличались Павел Раина и его будущая “матушка” Нина. Возвращаясь домой поздно ночью, проходя через садик, за которым находится здание академии, Иван Фоминичев, Григорий Лысенко и Виктор Козлов решили напугать шедших впереди женщин. Оказалось, что то были жена и невестка инспектора. Двое из “смельчаков” понесли духовное наказание, а Иван Фоминичев был переведен... в Московскую духовную академию, которую благополучно закончил и стал священником.
Настроения и убеждения многих обитателей семинарии и академии особенно обнаруживались в богословских спорах и “душеспасительных” беседах. Например, Владимир Шуста, Георгий Строев, Вадим Гришин и Григорий Онищенко открыто порицали седьмую заповедь (“не прелюбы сотвори”), как неразумную.
30
Несмотря на неоднократные указания библии, что нарушающий эту заповедь смертно грешит, вышеупомянутые богословы доказывали обратное. “Как нет греха в других физиологических отправлениях человеческого организма, так нет греха и в нарушении седьмой заповеди. Это естественно”, – говорили они. И не только говорили, но так и действовали. Строев обманул нескольких девушек, не отстали от него Шуста и Онищенко. Впоследствии первые двое стали священниками, причем Шуста даже был назначен благочинным в одном из районов Калининской области, а Онищенко – преподавателем в Киевскую семинарию. Вадим Гришин цинично хвастался, что, убедившись в неразумности седьмой заповеди, он уже на втором курсе нарушил целомудрие. Теперь он служит священником в Москве в Новодевичьем монастыре.
В духовных учебных заведениях встречались и потомки библейских содомлян. Так “за противоестественные наклонности” к мужеложеству из Ленинградской семинарии были исключены Ананий Ч., Василий Л., Георгий Г., а Михаила М. забрал к себе один монах, который его растлил. За “противоестественные наклонности” из Московской духовной академии должен был быть исключен и Михаил Д., но монахи Троице-Сергиевской лавры взяли его под опеку, и он принял пострижение под именем Филарета.
Впервые о таких порочных людях я узнал в Одесской духовной семинарии. Семинарист второго курса Павел Карпенко пономарил в архиерейской домовой церкви (что на Пролетарском бульваре в Одессе). Однажды вечером он вернулся в семинарию страшно расстроенный. Мы стали приставать к нему с расспросами. Он молчал и заливался слезами. Наконец, немного успокоившись, рассказал.
В архиерейской домовой церкви служил личный секретарь одесского архиепископа Фотия протоиерей Михаил Иванов (однофамилец семинарского воспитателя). Он был целибатом – безбрачным попом, не дававшим монашеских обетов. Всегда после богослужения этот поп-секретарь приглашал к себе Павла, угощал различными яствами и был как-то уж очень любезен.
31
Так случилось и в этот вечер. Кроме еды, на столе возвышался графин какого-то напитка. Выпили, закусили... Карпенко, испугавшись своего странного состояния и не менее странной обстановки, хотел уходить. Но “любезный” хозяин закрыл дверь на ключ. Карпенко оттолкнул пьяного попа, кинулся к двери и застучал кулаками. Растерявшись, Иванов стал просить Павла не поднимать шум, совал большую пачку денег, умолял никому не говорить о происшедшем. Возмущенный Карпенко был неумолим. Он бросил деньги в холеное лицо архиерейского секретаря и вырвался на улицу.
Всю ночь Карпенко спал беспокойно. Часто сквозь сон так сильно кричал, что все в спальне просыпались. На следующий день о случившемся узнали преподаватели, ректор, инспектор. Все полушепотом говорили только об этом. На меня это событие произвело жуткое впечатление. Но вместе с тем как-то не верилось: неужели это может быть вообще? Неужели это может быть среди служителей божьих?
Через два дня Карпенко исчез. Его искали целый день, но только к вечеру нашли на высоченной колокольне Пантелеймоновского собора (в помещении которого находилась духовная семинария). С большим трудом удалось свести его оттуда. Глядя широко раскрытыми безумными глазами, он кричал: “Ребята, люди православные, уезжайте домой, скоро конец света! Антихрист уже пришел, я был в его лапах, глаза у него красные...” и прочее. На следующий день Карпенко отправили в больницу для умалишенных на Слободке.
Еще более ужасные вещи о половой распущенности монахов и черного духовенства рассказывал мне Иван Чикарик, которого для подготовки к поступлению в Одесскую духовную семинарию бывший ее ректор протоиерей Евгений Дьяконов направил в одесский Успенский мужской монастырь, возглавлявшийся архимандритом Амвросием Торопченко. Это произвело на меня потрясающее впечатление. Невзлюбил я монахов и потом всегда смотрел на них с чувством брезгливости. А ведь верующие люди думают, что монахи и “владыки” – “ангелы во плоти”, одевшие черные мантии во имя “спасения”.
32
 
Один из моих товарищей семинарист. В. Кулиш очень хотел стать монахом и даже приготовил все необходимое для пострижения, но когда узнал правду о житии в “святых” обителях,, переменил свое решение.
Иподиакон винницкого епископа Андрея Дмитрий Палагкюк рассказал мне, как однажды “владыка” пытался склонить его к мужеложеству, а потом хотел загладить скандал крупной взяткой. Этот случай так поразил Дмитрия, что он навсегда отказался от мысли стать монахом, бросил иподиаконствовать, женился и совсем ушел из церковного мира.
Подобных фактов мне известно немало, но о них даже говорить неприятно. Лучше я приведу рассуждение о “целомудрии-святости” известного атеиста-марксиста И. И. Скворцова-Степанова. В 1922 году в своем небольшом сочинении “Мысли о религии” он писал:
“Ничто так не оскверняет человека, как безусловное осуждение физических потребностей. Чем больше он их осуждает, чем больше предает проклятию как греховные и бесовские, тем с большею властью они заявляют о себе, тем неумолимее овладевают всеми чувствами и помыслами. Ум христианского подвижника, который ночью и даже днем видел в пустыне десятки танцующих голых блудниц и прелестниц, простирающих к нему пламенные объятия, был развращен в десятки и сотни раз больше, чем ум крестьянина, который женился в раннем возрасте и не знал никаких искушений. Нет ничего лживее выражения: “спит сном праведника”. Сны христианского праведника и подвижника, терзаемого вечной похотливостью, – нечистые, грязные сны.
Самая религия давала исход подавляемым физическим потребностям и питала любострастие, развивавшееся в снедающую и сжигающую болезнь.
Монах, осыпающий лобзаниями руки богоматери, отшельница, покрывающая поцелуями ноги Иисуса, беседующего с Марией, – они, сами не сознавая того, своими действиями вы ражали ту душевную бурю, которую вызывал в них вид всякой красивой женщины и всякого привлекательного мужчины.
33
 
Спасаясь от разврата, они предавались самому разрушительному и неестественному разврату”.
Были в Ленинградской духовной семинарии и академии драчуны, скандалисты и интриганы. Однажды в “родительскую субботу” после окончания заупокойной службы и панихиды, все приношения верующих – кутью, печенья, яйца, булки и прочее – в больших тазах и на подносах перенесли в трапезную и поставили на столах. Было уже 4 часа дня, когда братия пошла на обед. Еще до начала предобеденной молитвы наиболее жадные и проголодавшиеся (в религиозные праздники, когда все слушатели академии должны присутствовать на богослужении, завтрака не бывает и вообще есть с утра запрещается) кинулись хватать из тазов и подносов что попадет под руку. В трапезной стоял шум, как при погроме. Алферов хотел схватить большое яблоко, но то же яблоко понравилось и Дедковскому. Алферов перехватил, а Дедковскому сунул в карман раздавленное яйцо. Последний схватил пригоршню кутьи и впихнул ее в карман сопернику-Алферов сильно толкнул под бок Дедковского. Но тут вошел инспектор, прикрикнул, и шум прекратился. Зазвенел звонок. Пропели молитву и снова набросились на стоявшие на столах приношения христиан. Наконец будущие иереи и иеромонахи насытились “земных благ” и пропели “Благодарим тя, Христе...” Однако Дедковский, забыв о заповеди любить не только ближних, но и врагов своих, согласно другой заповеди – “око за око и зуб за зуб”, – решил отомстить Алферову. Размахнувшись, он изо всей силы так ударил Алферова в переносицу, что тот полетел вверх ногами, вдребезги разломав стул. Окровавленного Алферова подняли и повели к фельдшеру, а Дедковского – к инспектору.
Мелкие же драки бывали очень часто. А интриговали и скандалили будущие служители божьи ежедневно. И хотя, правда, противники почти всегда примирялись и лицемерно троекратно лобызались, но на следующий день обычно все начиналось снова и нередко в более острой форме.
34
Студент семинарии Козачевский умудрялся уходить после обеда в город и стоять с протянутой рукой у магазинов. Предварительно переодевшись в рваную одежду и объявив себя только что вышедшим из больницы, он просил “копеечку” на пропитание (в то время как был обеспечен всем необходимым и получал в месяц 200 рублей стипендии!) Наконец он попал в милицию и был разоблачен. Однако будущий пастырь ничуть не устыдился своего поступка. Наоборот! В ответ на насмешку Козачевский набросился на студента Ананько с кулаками.
Вопреки восьмой заповеди “не укради” в стенах духовных заведений часто исчезали книги, тетради, иногда даже вещи. Юрий Никитюк, например, был уличен в краже облигаций из чемоданов своих товарищей Чердынцева и Лукина.
Нередко случалось, что за неуспеваемость или плохое поведение исключали из семинарии и академии. Но ко всеобщему удивлению изгнанных сразу посвящали в священники, дьяконы или назначали псаломщиками. Такая судьба постигла Давида Бастанюка, Петра Стрижикова, Бориса Романова, Михаила Бакулина и других.
В среде семинаристов и студентов духовной академии бытует особый “церковный жаргон”, который непосвященному не совсем понятен. Жаргон этот состоит из переосмысленных изречений и фраз, взятых из библии, богослужебных книг, различных молитв и песнопений. Так, пустить “водного зверя во утробу” – значит пить водку; выражения “могий вм^стити да вместит” и “елико можаху” относятся к тому, кто может чрезмерно есть и пить; обжоре же говорят: “Чрево твое бысть пространнее небес”; любящий покушать, поглаживая рукой живот, изрекает: “Утроба моя возлюбленная”. Материальность человеческого существования подчеркивается перефразой: “Не о хлебе едином жив будет человек, но о всяком веществе, исходящем из уст земли”. О пьяном семинаристе говорят: “Скакаше играя веселыми ногами”; возвращающемуся после отлучки в город на 2-й глас поют: “Пришел еси от девы ходатай, как ангел”; просьба чего-нибудь сопровождается изречениями: “просящему у тебя дай” или “рука дающего не оскудеет”.
35
Если на доске объявлений появляется какое-нибудь распоряжение инспектора академии, сообщение об этом передается пением: “безумное веление мучителя злочестивого”; “бысть шум и дыхание бурно” – замечают по поводу скандала; когда начальство гневается, говорят, что оно “ходит, аки лев, рыкая иский кого поглотити”. “Избиение младенцев” – это зачеты; “отроцы благочестивии в пещи” – студенты на экзаменах. “В бездне греховней валяяся” – поет тот, кому лень утром вставать с постели; употребляя вино, приговаривают: “Его же и монаси приемлют”. Сокращение богослужения мотивируют словами: “Аще изволит настоятель” или “труда ради бденного”; “исчезоша яко дым” – означает сбежать с богослужения. Иностранные языки называют “огненными языками”. Словами “лож конь во спасение” иронизируют по поводу приобретения архиереями и попами автомобилей. И так далее.
Часто пародируя то или иное изречение или песнопение, будущие отцы духовные сопровождали пародии “священнодействиями”. Так, воспевая ирмос 6-го гласа “яко по суху пешешсствова израиль по бездне”, семинарист запускал пятерню в волосы своего соседа, делая вид, что ищет в волосах: затем, при словах “стопами амаликову силу в пустыне победил есть”, он, будто поймав насекомое в голове, кладет его на библию или другую богословскую книгу и под общий хохот при последних словах прижимает ногтем большого пальца.
Разучивая восемь церковных напевов, мы на каждый глас имели образец стишка-песенки, по которому ориентировались. Например: “Сидела баба на яблони, бежал мужик с граблями...” – это образец для 7-го гласа.
А что касается анекдотов на церковные темы, то вряд ли сыщутся такие мастера среди людей, далеких от религии. Тут неистощимые анекдоты о попах и архиереях, монахах и монашках, преподобных и апостолах, о Христе и богородице, венчании и исповеди, крещении и похоронах. О некоторых преподавателях составляли целые “акафисты”.
Но среди студентов были и такие фанатики, как Владимир Васильев, Иван Миронов, Николай Миронов, Виктор Трутнев, Пантелеймон Селиванов, о которых говорили, что они “живыми в сапогах на небо лезут”.
36
Васильев был ярым ревнителем православия. Имевшиеся у него религиозные книги протестантских и англиканских авторов он торжественно предал сожжению, будучи убежден, что творит богоугодное дело. Эта группа осуждала “церковный жаргон” и считала кощунством произносить библейские изречения в ином смысле. Большинство подобно настроенных студентов впоследствии стали монахами, то есть отреклись от мира и дали три обета: целомудрия, послушания и нищеты. Они часто рассказывали, что видели чертей, верили в свои видения и уверяли в том других.
Расхождение слов с делами большинства преподавателей, семинаристов и студентов духовной академии меня очень коробило. Я смотрел на них, как на людей, которые попирают религиозные предписания, и не мог понять, зачем они считали себя сторонниками и защитниками религии.
Изо дня в день совершая молитвы, поклоны, читая библию, жития святых, посещая богослужения, слушая проповеди, усердно изучая богословие, я все больше и больше удалялся от радостей и правды действительной жизни, все глубже погружался в трясину религиозного мракобесия. Систематическое изложение на уроках религиозного учения о творении богом Вселенной, о создании им человека, животного и растительного мира; постоянное внушение, что жизнь на земле – это только подготовка к жизни вечной в царстве небесном, что религия извечно присуща человеку и только она одна в состоянии дать ответы на все проблематические вопросы космогонии, антропологии и т. д., что только вера в бога придает жизни разумный смысл и указывает настоящую цель, постепенно формировали и шлифовали мое религиозное мировоззрение. Почва для укрепления религиозного мировоззрения семинаристов и студентов академии была тем более благоприятной, так как ни в семинарии, ни в духовной академии не преподавались ни биология, ни астрономия, ни физика, ни химия, ни математика, ни марксистская материалистическая философия.
37
Кроме того, подавляющее большинство учащихся духовных учебных заведений не имеет общего среднего образования. Формально поступающий должен иметь образование в объеме семи классов, однако фактически принимают и с начальным образованием. Так, например, Дмитрий Скурат с четырехклассным образованием закончил семинарию, затем академию, а ныне сам преподает богословие. Павел Семенец прошел такой же путь после окончания 5 классов и ныне учит семинаристов в Киеве. С пятиклассным образованием учился Александр Янчук, Михаил Козырев, Василий Лесняк, Дмитрий Золотухин окончили по шесть классов; Павел Самчук, Давид Бастанюк, Андрей Шилин – по четыре; Петр Лебедев и Петр Юдин – по три класса и т. д. Одни из них окончили семинарию, другие – даже академию и ныне с церковных амвонов поучают простаков религиозной вере.
Характерно, что в разговоре с посторонними людьми каждый такой богослов норовит показать свои “познания” и, не считая обман за грех, говорит, будто недавно закончил тот или иной институт или факультет университета. Так, Петр Дашевский хвастался девушке, с которой встречался, что он окончил исторический факультет, а Павел Самчук выдавал себя за выпускника Харьковского педагогического института.
Церковные деятели вовсе не заинтересованы, чтобы у них учились люди с образованием. Ведь образованному человеку гораздо легче разобраться в ложности религиозной идеологии, нежели человеку малограмотному и до мозга костей напичканному лишь одним сухим богословием. Церкви нужны фанатики, и она готовит их всеми средствами.
О “широте” богословских познаний будущих священнослужителей в некоторой мере может свидетельствовать хотя бы следующий коротенький спор студента духовной академии Григория Лысенко и семинариста Петра Лебедева. Спор проходит в необычной обстановке – в семинарской бане.
– Братцы! – орет кто-то. – Не спасемся мы от геенны огненной.
– Ге-ге-ге, почему? – спрашивает другой.
– Чтобы спастись, не следует купаться. Вспомните святую Сильвию или Феодосия Печерского. Они никогда не купались, даже не умывались – и потому спаслись.
38
 
Поднимается шум, ничего не разобрать. К скамейке, где моется Лысенко, прихрамывая, подходит с шайкой Лебедев,, отрастивший бороду и волосы еще до принятия сана.
– Позволь, Грицко, примоститься рядом с тобой: хочу хоть немного омыть грешную плоть.
Тот подвинулся и, легонько потянув Лебедева за бороду* сказал, передразнивая:
– Плоть, плоть! А бороду что, не будешь мыть?
– Как же не буду? Я же сказал “плоть”, имея в виду и бороду.
– Хо-хо-хо! – заорал Лысенко. – Отцы святые! Вы слышали: борода – плоть!
– Ну, а что, по-твоему, дух? – спросил Лебедев.
Лысенко опомнился. Духом признать бороду он, конечно, немог. Но и что борода – плоть, тоже было сомнительно (хотя чувствовал, что выгоднее было бы сразу признать бороду плотью). А Лебедев, подстрекаемый товарищами, наступал:
– Хорошо, хорошо! Ну, так что же такое борода, если не плоть?
– Ты еще мало смыслишь, – озлившись, ответил Лысенко. – Вот поучишься с мое, тогда узнаешь.
В бане общий шум и хохот. Некоторые, то и дело осеняя себя крестным знамением, мочалками трут друг другу спины. Хоть они и жаждут спасения, но навсегда отказаться от бани* как Сильвия, Феодосий и иже с ними, очень не хочется.. “Авось, спасемся и так...” Ведь апостол Павел прямо пишет в, одном из своих посланий: “Никто же бо, когда свою плоть возненавиде, но питает и греет ее”. И почему апостол не добавил еще “и моет”? Тогда бы ходили в баню на законном основании.
Неизвестно, чем закончился бы столь мудрый богословский спор о бороде, если бы Лысенко не удалился. Вопрос: “Плоть, ли борода?” – остался открытым.
За исключением языков будущие священнослужители изучают только узкоспециальные, богословские предметы.
39
Ни в духовной семинарии, ни в духовной академии они не получают образования в общепринятом смысле этого слова. Если там и заходит речь о подлинной науке и научной, материалистической философии, то преподаватели, в большинстве своем имеющие о них довольно смутное представление, всячески стараются доказать, будто наука и материалистическая философия прекрасно согласуются с религией и философией идеалистической. В большинстве случаев им это удается делать и именно потому, что как в семинарии, так и в академии прививают церковность, пичкают православием, но не дают объективных знаний.
Однако преподавание богословских предметов в академии было более глубоким, чем в семинарии, и мы имели больше возможностей для самостоятельной подготовки. Добросовестный и критический подход к отдельным богословским вопросам привел к тому, что я стал замечать уже не только несообразность в житиях, но также несогласия и противоречия в самой “святой” библии и некоторых положениях догматического и нравственного богословия. Противоречия в системе богословия преподаватели объясняли тем, что якобы человек своим скудным и несовершенным разумом не может постичь всю “глубину премудрости и разума божия” и называли их “кажущимися противоречиями”.
Однако даже своим “скудным и несовершенным разумом” я увидел достаточно ясно, что, например, библейская книга “Есфирь” не только не содержит никакой “глубины премудрости и разума божия”, но вовсе не является религиозной. В каноническом ее тексте ни разу не встречается слово „бог”. Бывший тогда профессором духовной академии Александр Александрович Осипов считал эту книгу отрывком из персидской летописи времен Ксеркса. Возникал вопрос: почему же
тогда все другие летописи не признаются “боговдохновенными”? А если они “небоговдохновенны”, то почему же этот отрывок попал в библию и признан святым?
Не нашел я ничего божественного и в книге “Руфь”, в которой повествуется, как бедная молодая вдовушка отдалась богатому старику Воозу, и он купил ее и сделал женой своей.
40
А книга “Песнь песней Соломона”! В ее тексте также нет ни одного слова “бог”. Больше того, это любовная восточная поэма с обилием аллегорий и преувеличений. Некоторые места этой “священной” книги в настоящее время звучат порнографически.
Этот стан твой похож на пальму и груди твои на виноградные кисти. Подумал я: влез бы я на пальму, ухватился бы за ветви ея; и груди твои были бы вместо кистей винограда, и запах от ноздрей твоих, как от яблоков.
(VII, 8–9)
Да простят мне такую цитату; ведь я не от себя говорю это, привожу образец “слова божия” из “святой” библии.
В книге “Екклесиаст” излагаются прямо-таки атеистические мысли. Вопреки церковному учению здесь говорится об общности происхождения и конца человека и животного, отрицается загробная жизнь и даже утверждается, что смысл жизни человека заключается в труде: “...Участь сынов человеческих и участь животных – участь одна, как те умирают, так умирают и эти, и одно дыхание у всех, и нет у человека преимущества перед скотом; потому что все – суета! Все идет в одно место, все произошло из праха, и все возвратится в прах... Итак, увидел я, что нет ничего лучше, как наслаждаться человеку делами своими: потому что это – доля его...” (III, 19–22).
Не в лучшем положении оказался Новый завет. Доцент духовной академии Михаил Сперанский не мог ясно и правдиво согласовать противоречий самих евангелий. Например, в евангелии от Матфея говорится, что после рождения Иисуса в одном из домов города Вифлеема (из чего видно, что Иосиф и Мария жили в Вифлееме), “святое семейство” бежало оттуда в Египет, спасаясь от преследований со стороны царя Ирода. После этого произошло избиение младенцев.
А в евангелии от Луки сказано, будто Иисус Христос родился в вертепе (а не в доме), ему поклонялись пастухи (а не волхвы), в восьмой день было совершено обрезание, а в 40-й день его по обычаю принесли в Иерусалимский храм, а оттуда – в Назарет (где якобы жили Иосиф и Мария), где он и жил до 30-летнего возраста.
41
 
Известно, что Вифлеем находился в Иудее. Если избиение младенцев происходило в Вифлееме и его окрестностях, то Иосифу с Марией и младенцем достаточно было удалиться за пределы Иудеи, чтобы быть в безопасности. Спрашивается: зачем им было совершать такой дальний побег, в Египет? “И там (в Египте) был до смерти Ирода...” – говорится в евангелии от Матфея. Следовательно, никакого “сретения” в Иерусалимском храме, о котором говорит Лука, быть не могло. Если же верить Луке, что в 40-й день по рождении было “сретение” и из Иерусалима Иисуса отправили в Назарет, то не могло быть никакого бегства в Египет, избиения младенцев в Вифлееме, и Иисус не мог жить в Египте (как говорит Матфей). Что же касается евангелий от Марка и Иоанна, то оба они вовсе умалчивают о рождении Христа и других событиях, связанных с его жизнью до 30 лет. Более того, евангелист Иоанн прямо говорит о непосредственно небесном происхождении Иисуса, а не о рождении от девы Марии.
Я сознавал, что подвергнуть сомнению “священное писание” – это значит совершить большой, непростительный грех. Подвергая библию сомнению, я подвергал сомнению первоисточник, основу основ христианского вероучения.
Стремясь разрешить евангельские противоречия, я обратился к сочинениям “святых отцов и учителей” церкви, признанных ею непререкаемыми авторитетами в деле объяснения писания. Но даже Иоанн Злотоуст, почитаемый церковью непревзойденным истолкователем библии, не мог согласовать противоречивых евангельских повествований о первых днях жизни Иисуса Христа.
Действуя в точном соответствии с церковными правилами, я обратился к духовнику – игумену Филагрию. Он терпеливо выслушал меня, а потом целый час наставлял на путь истины. Он говорил, что я подвергся искушению дьявола за попытку поставить разум выше веры.
– Ты должен молиться, чтобы господь помог тебе погасить любопытство разума и воспламенить спасительность веры, – заключил он.
42
 
Лишь много времени спустя я понял, насколько противна человеческой природе слепая вера, как она губит в человеке самое главное, самое ценное –стремление к познанию окружающего мира. А я с самого раннего детства испытывал непреодолимое стремление к учебе, к знанию.
“А может, и в самом деле “мудрость” мира сего есть мерзость перед богом?” – под впечатлением исповеди приходили мне в голову слова писания. И я старался исполнять указания духовника: усердно молился, тром и вечером в поте лица своего совершал десятки поклонов, читал акафист “ангелу-хранителю”, изо всех сил пытался воспринимать религиозные истины верою, а не разумом. Казалось, я добился некоторых успехов.
И вдруг весной 1952 года я узнаю, что мой лучший друг Евграф Дулуман порвал с религией и православной церковью. Я был потрясен. Со слезами молился о нем, как о заблудшем, как об отступнике. Хотелось верить, что он раскается. Между нами завязалась острая полемическая переписка. Я убеждал его, что он неправ, а Дулуман убедительно доказывал, что заблуждаюсь я, что религия прямо противоречит науке и нет в ней истины. Когда я указывал на христианскую мораль, он отвечал, что коммунистическая мораль неизмеримо выше, что только она жизненна и достойна человека, так как отвечает человеческой природе, а христианская мораль со своим смирением, кротостью и призывами к рабству унижает человека, идейно обезоруживает его и. делает безвольным.
Что можно возразить против этого? Я прекратил переписку, считая ее грехом. Но от поставленных им вопросов, от ясных и неопровержимых доводов Дулумана мне уже было не уйти.
Дулуман упрекал меня в том, что я из-за своей веры остался профаном в современной науке, особенно в естествознании, не знаю простой бурлящей вокруг жизни нашего народа. И вот, спасаясь от упреков Дулумана, я стал покупать книги естественнонаучного содержания, начал посещать Центральный лекторий в Ленинграде.
43
Я ухватился за мысль, что знакомство с материалистическим учением еще более укрепит мое религиозное убеждение, так как я пойму слабость атеизма и смогу крепче защищать свою веру. Так началось мое светское самообразование.
Но времени для работы над естественнонаучной литературой было крайне мало. И распорядок дня не благоприятствовал этому. День в стенах академии по звонку начинался с 7 часов утра. После подъема, разминки и омовения все обитатели интерната по звонку молчаливо и чинно шли в церковь (что при общежитии) на утреннюю молитву. По окончании молитвы из церкви (уже менее тихо и чинно) все направлялись в трапезную. Перед завтраком и после него снова молитвы. В 9 часов начинались занятия (шесть уроков ежедневно). Каждый урок также начинался и кончался молитвой. В 15 часов обед. До и после обеда молитва. Потом до 18 часов было относительно свободное время: с разрешения инспектора или надзирателя можно было, как говорится, выйти на волю. В 18 часов для дежурного класса начиналось вечернее богослужение, а для остальных – аудиторные занятия. При академии была библиотека, заполненная богословской литературой, и читальный зал, где имелись художественная литература, журналы, газеты. Между прочим, они не пользовались авторитетом среди учащихся, ибо преподаватели старались внушить, что “единым на потребу” должны быть религиозные книги.
Каждый надзиратель (а их было четыре) ходил с записной книжкой и карандашом в руках и норовил заглянуть и записать, какую книгу читает или вообще чем занимается тот или иной воспитанник. В 21 час ужин. До и после ужина опять молитва. Из трапезной все направлялись в церковь на вечернюю молитву. И только в 23 часа заканчивался трудовой день. По большим церковным праздникам, а их больше чем достаточно (впрочем, церковь отмечает и гражданские праздники) и во время поста времени для “мирских” раздумий не было совершенно. Много времени отнимали также семестровые сочинения, которым в академии придается первостепенное значение.
44
Приходилось “грешить”. Иногда жертвуя ужином и вечерней молитвой “на сон грядущий”, я сидел в библиотеке за книгой безрелигиозного или прямо-таки атеистического содержания или шел не на богослужение, а в лекторий.
К лекциям в лектории я относился с большой настороженностью. Не хотелось верить, что религия прямо противоположна науке, ибо нам в академии внушали, что религия идет рука об руку с наукой. На одной из лекций по астрономии я узнал, что существуют звезды в тысячи и миллионы раз больше Земли. Как же так? Ведь библия утверждает, что небо – это свиток, распростертый над Землей в виде кожи. Перед концом мира согласно Апокалипсису (гл. XII, стихи 3–4) дьявол своим хвостом совлечет на Землю третью часть звезд, а небо свернется в свиток и с него упадут на Землю остальные звезды. “Как же они упадут на Землю, во много раз меньшую любой звезды?”–думал я. И снова разум стал бунтовать, требовать ответа и искать его.
Я явственно ощущал недостаток общего образования, чувствовал односторонность полученных в академии богословских знаний. Попытался (одновременно с учебой в академии) поступить заочно в вечернюю среднюю школу, но не был принят. Трудно, очень трудно было разобраться в правильности убеждений без общего образования и без посторонней помощи. С другой стороны, конец полного богословского курса был еще впереди, и это заставляло думать: а что, если все-таки истина в религии, а не в атеизме?
Вернувшись однажды в общежитие в таком настроении, я стал молиться, чтобы господь укротил мой разум и простил грех любознательности и юношеских сомнений. А потом, чтобы как-нибудь рассеяться, принялся читать стихи С. Я. Надсона. Но и здесь я встретил то же:
Нет, – верьте вы, слепцы, трусливые душою!
Из страха истины себе я не солгу,
За вашей жалкою я не пойлу толпою И там, где должен знать, – я верить не могу!
45
Как удивительно точно поэт высказывал мое мнение. “Но ведь я должен верить, если не хочу быть в числе непослушных и неверных сынов церкви!” – снова пришла навязчивая мысль.
Во время летних каникул 1953 года возникло новое сомнение. Вместе со студентом духовной академии Лысенко мы поехали в Одессу. В Успенском мужском монастыре игумен Павел показывал нам мощи: кусок ребра преподобного Иоанна. До этого я, как-то особенно не задумываясь, верил в нетленность мощей различных князей, княгинь, мучеников, преподобных, а тут увидел кусок кости исчерна-коричневого цвета. .(Сразу вспомнилось, что множество таких костей я не раз видел в селе на скотном кладбище!)
– Позвольте, отец игумен, как же получается? Нетленные мощи – это сохранившееся целиком тело святого, а тут только часть кости. Каким же образом от целого тела остался лишь кусок? – спрашиваем.
– А каким же образом мощи в антиминсе зашиваются? – вопросом отвечает игумен.
– Значит, режут тело на части?
– А как же? Значит, режут. Возьмите “мироточивые главы” печерские. Ведь все они отделены от туловища. И в разных храмах хранятся различные частицы мощей: там перст, там десница; в одном месте ступня, в другом – голова.
“Мироточивые главы”! Чьи они? Безымянны. Почему отделены от тела? Ведь могли же они источать миро и не будучи отделенными? Или не могли? Кто и когда отделил их? Фу! Какая жуть! – теснились в голове мысли. А сам вместе с другими крестился и прикладывался к куску почерневшего ребра.
Представление, что трупы умерших преподобных потрошили, как гусей, отрезая им головы, ноги, руки, пальцы и прочие члены, вызывало брезгливость. И я усомнился не только в нетлении мощей, но и в их способности чудотворить.
В августе того же года Григорий Лысенко, Петр Дашевский и я побывали в Пскове. В кафедральном соборе Пскова хранятся мощи князя Довмонта. Кстати, о князе Довмонте (20 мая). Это тот самый Довмонт, который вероломно убил великого литовского князя Миндовга и двух его сыновей.
46
Боясь мести родственников Миндовга, Довмонт в 1265 году бежал в город Псков. Житие Довмонта цинично повествует о массовых убийствах, учиненных этим “святым”. Так, в отсутствие литовского князя Герденя – говорится в житии – Довмонт “прошел с огнем и мечом по его владениям, взял в плен жену его с детьми и толпу литовцев”. И так далее. Житие отмечает единственную “заслугу” Довмонта – это построение им церквей Феодора, Георгия, Тимофея и основание женского Рождествобогородицкого монастыря. Особо отмечено, что Довмонт “наделил земельными угодьями монастырь Предтечи”.
За это, собственно, церковь и причислила Довмонта к лику святых, а его останки объявила нетленными. Но мощей его не видно, они скрыты от взоров верующих. Прикладывались мы к раке.
Побывали мы тогда и в Псково-Печерском монастыре (в 40 км от Пскова). Гробниц с мощами преподобных в нем оказалось много, но и эти мощи спрятаны от глаз людских.
Когда начались занятия в академии, я на исповеди рассказал духовнику о сомнении в истинности святых мощей. Наставление его было невнятно и неубедительно (вероятно, духовник сам сомневался в этом). Тогда я обратился к старейшему профессору академии протоиерею Василию Максимовичу Верюжскому. Взгляд, что мощи обязательно должны быть нетленны, говорил он, устарел, ибо он не совсем обоснованный. Сохранение кожно-мышечных тканей–необязательный признак мощей. Даже кости – мощи, если они источают чудеса: исцеление, миро, благоухание.
Мне и в голову тогда не пришло, что взгляд церковников на мощи изменился не случайно. Получив возможность вскрыть множество гробниц *, трудящиеся увидели, что там нет никаких нетленных тел, а только кости. Тут-то церковники и объявили
1 В период с 1919 по 1939 г. были вскрыты гробницы: Сергия Радонежского (г. Загорск), Евфросинии Суздальской, Евфимия Суздальского, Серафима Саровского, Тихона Задонского, Александра Невского, Митрофана Воронежского, Питирима Тамбовского, князя Мстислава нетление необязательным, признав основным признаком мощей – чудеса.
47
 
– Но почему, – спрашивал я Верюжского, – сколько видел я гробниц, а чуда – ни одного?
– Все зависит от веры, – отвечал он. – Люди отступили от веры в бога, а кто и верит, верит слабо. Вспомните, Христос говорил, что если кто будет иметь веру в зерно горчичное, тот сможет приказать горе ввергнуться в море и будет так. Святой Грацилиан, например, силой своей веры заставил однажды гору сдвинуться с места. Одним своим словом! Видать, теперь вера наша меньше горчичного зерна. Вот почему и не бывает чудес от мощей в наше время.
Казалось, сомнение подавлено. Я торжествовал победу. Спустя некоторое время, мне в руки попала антирелигиозная книга Н. Румянцева: “Православные праздники, их происхождение и классовая сущность”, изданная в 1937 году. О мощах Александра Невского там написано: “В 1491 году его сфабрикованные “мощи” сгорели (в г. Владимире), хотя церковники и после этого утверждали, что мощи-де уцелели и остались нетленными. Когда после Октябрьской революции по требованию трудящихся было произведено вскрытие раки с этими мощами, то там оказалась только горсточка обуглившихся костей”.
Опять воскресло сомнение. “Только горсточка обуглившихся костей!” По словам Верюжского, даже этого было достаточно, чтобы считать их мощами. Но тот же Верюжский утверждал, что мощи способны чудодействовать. Почему же не уцелели мощи Александра, если они исполнены благодати? Им же ничего не стоило не поддаться естественному огню. Как же все это понять?
В постоянной борьбе религиозной веры и здравого рассудка подходило к концу мое учение в духовной академии.
Удалого (г. Новгород), Иоанна Новгородского, князя Василия (г. Ярославль), Артемия Веркольского (Архангельская область), Макария Жабинского, Павла Обнорского, Иулиании Вяземской (г. Торжок), Саввы Сторожевского, Кирилла Белозерского, Евфимия, Игнатия и' Акакия (г. Балашов) и много других, в том числе 60 гробниц Киево-Печерской лавры.
48
О своих недоумениях и сомнениях я продолжал рассказывать духовнику на исповеди, считая их греховными, нес за это епитимию. Духовник утешал меня, говорил, что эти, так называемые кажущиеся противоречия и сомнения присущи всем, кто посвятил свою жизнь “служению богу”, что по существу – это дьявольское искушение, и перечислял случаи из библии и житий, когда дьявол искушал даже святых. А мне не хотелось быть побежденным дьяволом. У меня тогда не было еще сомнений в существовании бога, дьявола, загробной жизни и святости священнического служения. В то время я и не думал стать атеистом и вовсе не стремился к этому. Сознательно и твердо решил я по окончании стать священником, чтобы служить богу и помогать людям спасать свои души.
Духовник меня поддержал. Он утешал, что в таинстве священства я получу укрепление в вере через “божественную благодать, которая немощных врачует и оскудевающих восполняет”. Я еще думал, что стать священником – значит быть больше с верою, чем с разумом. А если по окончании академии стать преподавателем в семинарии, то разум снова будет смущать мою веру.
В служении священником я надеялся не только найти покой бунтовавшему разуму, но и разрешить все недоумения и противоречия в моей жизни.
 
В САНЕ СВЯЩЕННИКА
 
По обычаю православной церкви кандидат в священники обязательно должен жениться. Это меня ободряло, так как я в течение шести лет любил девушку-землячку Марусю Бондаренко и хотел соединить с ней свою судьбу. Маруся, закончив педучилище, категорически заявила, что не пойдет за меня замуж, если я буду священником. Отказ любимой девушки я принял как личное поношение за Христа.
49
Даже во имя искренней любви к ней я не смел отказаться от служения богу, ибо знал, что по евангельскому завету кто любит отца, мать, братьев, сестер и других больше, чем Христа, тот не достоин его. Я буквально понимал слова евангелия, что “всякий, кто оставит домы, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради имени моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную” (Матф. XIX, 29) и утешал себя этим.
Проблема женитьбы – серьезная проблема для каждого кандидата в священники, потому что далеко не каждая (даже верующая) девушка согласна стать женой служителя культа. Вопрос о выборе жены специально разбирается на уроках пастырского богословия. Согласно каноническим правилам и постановлениям высшего духовенства, невеста будущего священника должна разбираться в основных вопросах православия, быть верующей, скромной, смиренной и – на что обращается особое внимание – целомудренной.
К самому же кандидату в священники такие требования не предъявляются.
Учащиеся духовных учебных заведений не освобождаются от службы в Советской Армии. Не призываются только принявшие монашество или священство.
Были случаи, когда не желавшие идти на военную службу спешили жениться и стать священниками или принять монашество. Так, Григорий Теслюк, воспользовавшись отсрочкой, поспешно женился на дочери священника и, несмотря на “великий пост” (когда венчать не разрешается), тайно обвенчался в церкви при закрытых дверях, а архиепископ Никон срочно сделал его попом. Этому усердно способствовал протоиерей В. Кремлев. Благодаря ризам и кадилу избежал службы в армии и Анатолий Воронецкий. Скороспешно женившегося Воронецкого одесский архиепископ Борис безотлагательно посвятил в сан священника и назначил благочинным в райцентр Саврань на Одесщине.
Некоторые кандидаты в священники женятся только для того, чтобы принять сан.
50
Церковное начальство констатирует, что у подавляющего большинства служителей культа – несчастливые браки. Многие хорошо мне знакомые священники живут со своими матушками, мягко выражаясь, как кошки с собаками. А немало других официально развелись со своими женами. Ни благодать божия, ни уроки пастырского богословия не удерживает батюшек и матушек от семейных скандалов.
В марте 1955 года в кафедральном соборе Ленинграда я был посвящен в сан диакона, а в мае –священника. В июне того же года окончил духовную академию. Еще будучи на четвертом, последнем, курсе академии, я начал работу над сочинением по патрологии на тему: “Письма св. Василия Великого как источник сведений о его жизни и деятельности” и продолжал ее уже служа на приходе. Совет Ленинградской духовной академии за эту работу присудил мне степень кандидата богос* ловия. Кроме того, я задумал собрать материал и написать книгу в защиту христианства от нападок нехристианских религий, а особенно от атеизма. Но осуществить это мне не пришлось.
Обстоятельства моей службы священником настроили мои мысли на новый лад, а добросовестный, критический подход ко всем явлениям церковной жизни окончательно раскрыл мне глаза. Острые противоречия в жизни духовенства и самих ве* рующих поразили меня с особой силой.
Служебную практику мне довелось проходить в ленинградском Никольском кафедральном соборе под руководством ду* ховника протоиерея Константина Быстреевского. Было время “петровского поста”. Но, несмотря на пост, “отцы святии” Николай Ишунин, Василий Ермаков, Алексей Довбуш, Иван Птицын, Николай Юрченко, Николай Кузьмин и сам Быстреевский распивали в алтаре водку и закусывали колбасой и ветчиной.
– Только “столичную”, “московскую” не бери, – говорил отец-духовник Кате-алтарнице, суя ей в руку комок денег,
– А если не будет “столичной”?
– Возьми коньячку.
51
Из уст соборной братии я узнал, как протодиакон Симеон Сергеев чуть не задушил в алтаре протоиерея Птицына за интриганство; как того же Птицьгна за коварные проделки схватил за горло диакон Довбуш. Видел собственными глазами, как во время богослужения разъяренный Птицын (за то, что алтарница не положила вовремя углей в кадило!) так хлопнул дверью пономарки, что висевшая над дверью икона богородицы свалилась на пол и разбилась вдребезги. А он даже не оглянулся! Довбуш, под общие шутки и остроты, рассказывал, что когда он служил в ленинградской церкви “Кулича и пасхи”, то вместе с диаконом Константином Федоровым, священником Виктором Сашиным и Анатолием Морозом бутылки от выпитой после службы водки закатывали под “святой престол”. А когда была нужда в деньгах или пространство под престолом было заполнено, они диаконской свечой выкатывали бутылки из-под престола, сдавали в магазин и взамен брали бутылку, а то и две водки.
По окончании практики я получил назначение в Смоленскую церковь (что на Васильевском острове) Ленинграда. Настоятелем там был протоиерей Павел Тарасов. Когда о моем назначении узнал Быстреевский, он со вздохом сказал:
– Жаль, что ты попадешь под начало Тарасова. Ведь Тарасов может сделать тебя пропойцей, таким как сам. Он ведь пьет, не зная меры. Не раз, бывало, мертвецки пьяного, его погружали в машину и везли из церкви домой, где сгружали, как бревно. Да и в семейном отношении он неустойчив.
– Теперь он не пьет уже, – вмешался в разговор священник Ермаков. – Теперь у него склероз сердечный.
– Ну, одним словом, будь осторожен, – напутствовал Быстреевский, и мы распростились.
Восемь лет богословской учебы остались позади. Впереди – деятельность священника в пределах старинного Смоленского кладбища и в приземистой одноименной церкви, пропахшей ладаном, свечной гарью и лампадным маслом.
Приехал я в Смоленскую церковь за час до вечерни. Завтра – день святого князя Владимира. Служба должна быть торжественная. Настоятеля еще не было.
52
Я отправился в часовню блаженной Ксении, где бывал ежегодно в период весенних экзаменов. Часовня – своего рода филиал Смоленской церкви. В тот день служебную чреду в часовне нес игумен Феодосий. Он из бывших обновленцев. Свое отступление от православия искупил монашеством.
Из часовни мы пошли в храм, где Феодосий представил меня соборной братии смоленской церкви. Вскоре приехал настоятель Павел Тарасов. Он на ходу чмокнулся с каждым, придерживая левой рукой два креста на шее.
– А вы что? – обратился он ко мне тоном, в котором слышалось недовольство.
– Прибыл по назначению в ваше распоряжение, – ответил я заранее приготовленной фразой.
Так 27 июля 1955 года я влился в штат Смоленской церкви, который состоял из 9 священников, 3 диаконов и 3 псаломщиков. Так началась моя пастырская деятельность на приходе.
Чего только я не увидел, чего не услышал за трехлетнее служение священником! Мне довелось быть свидетелем постоянной грызни между служителями бога. Взаимоотношения их образно можно выразить так: друг друга они готовы утопить в ложке воды. Особенно, если дело касается доходов!
Я был свидетелем неоднократных скандалов в алтаре протоиереев Павла Тарасова и Владимира Молчанова, Владимира Демичева и Павла Маслова, видел, как издевался Тарасов над протоиереями Григорием Лысяком и Петром Жарковым, слышал, как они ругали друг друга нецензурными словами.
Позже я разгадал недовольство, с которым принял меня настоятель в первый день. Не имея высшего богословского образования, но будучи беспредельно честолюбивым, Тарасов не терпел тех, кто закончил духовную академию. Особенно это раскрылось, когда к нам был назначен Лысяк, престарелый священник, давно закончивший духовную академию. Лысяк стал бельмом на глазу Тарасова. Последний неутомимо искал случая, чтобы придраться к Лысяку, унизить его и оскорбить. Когда однажды в проповеди Лысяк обличал верующих старух, которые в парикмахерской делают завивки, Тарасов накинулся на Лысяка и стал винить, что тот выступает против косметики, гигиены.
53
Помню, спор закончился тем, что Тарасов в конце концов квалифицировал проповедь Лысяка как контрреволюционную, а проповедника – как контрреволюционера.
– Да будет благословен сей день, в который я избавлен от Молчанова, –довольно заявил Тарасов, когда Молчанова, одного из его главных “врагов”, назначили настоятелем Димитриевской церкви.
Любопытно, что Тарасов с Молчановым грызлись до припадков, но объединялись, когда хотели напакостить третьему лицу. Так, они совместно разыскивали в г. Боровичах улики против протоиерея Александра Медведского, который якобы в 20-х годах отрекса от сана, а теперь был настоятелем Никольского кафедрального собора. Совместно они вели интриги и против ненавистного им секретаря епархии протоиерея Сергея Румянцева.
Однажды за литургией, небрежно переливая из одной чаши в другую, протоиерей Павел Маслов пролил “кровь господню” на престол, облил себе руки, епитрахиль. Протодиакон Александр Краснов, служивший с Масловым, что-то сказал со злорадством. Взбесившийся Маслов затопал ногами, назвал протодиакона “мерзавцем” и изо всей силы ударил кулаком о “престол господен”. И это после того, как они троекратно лобызались, взывая “Христос посреди нас, и есть и будет!”
Упомянутый протоиерей Маслов–бывший протодиакон. Он любил рассказывать в алтаре похабные анекдоты, вспоминал о кутежах и попойках, имевших место в его молодости. “Если бы собрать всех детей, рожденных от меня повсюду, вполне можно было бы укомплектовать детский садик”, – цинично хвастался он. Маслов утверждал, что, идя на богослужение, он выпивал бутылку водки, ничем не закусывая, и очень любил повторять, что “ежели с хорошей закусью да безвозмездно, то батюшке всевышний разрешил пить до бесконечности”.
Я наблюдал болезненную жадность попов к деньгам, был свидетелем страшных скандалов за неправильно разделенный рубль, булку или яблоко.
54
Совершая основные моменты службы, воздевая руки перед престолом, Тарасов спрашивал казначея – псаломщика Владимира Павинского о сегодняшнем доходе. Мне довелось быть свидетелем грубого нарушения во имя рубля установленных церковью канонов, когда отпевали самоубийц, служили панихиды по некрещенным, венчали без свидетельства из загса, крестили без свидетельства родителей и без веры восприемников и т. д. Я видел, как Николай Одар-Боярский, Александр Краснов, Борис Романов, Януарий Демин и другие приступали к службе без подготовки, часто в пьяном виде.
А сколько раз приходилось видеть, как в алтаре под видом причащения священнослужители самым настоящим образом упивались вином! Подавляющее большинство их имеет больше оснований считаться поклонниками Бахуса и Амура, нежели служителями христианского бога.
Иосиф Киверович, не успев закончить духовной семинарии, стал священником и служил одно время в Смоленской церкви. В употреблении спиртных напитков он не знал меры. Однажды он куда-то исчез. Жена поспешила заявить в милицию. Через неделю его нашли у любовницы (одной из богомолок!), где он все это время кутил и пьянствовал. Пропив несколько тысяч рублей, Киверович обратился к настоятелю за помощью, предварительно распустив слух, что его-де обокрали. Тарасов из “братской кружки” в виде пособия дал ему 8 тысяч рублей и долго после этого хвастался, что исполнил евангельский завет “просящему у тебя дай...”
Священник Василий Бутыло рассказывал, что однажды благочинный городских церквей Ленинграда протоиерей Николай Ломакин спросил его:
– Ты, отец Василий, готовился к службе?
– А как же? Конечно, – отвечал тот. – Прослушал утреню, прочитал акафист, последование ко причащению, трезвился, постился.
– О святая простота! Разве это подготовка? Этакая подготовка к богослужению устарела. Двести граммов водочки, ветчинки столько же – вот подготовка в наше время. Учись, отче, у меня, а то скоро ноги протянешь!
55
 
Протоиерей Константин Быстреевский свидетельствовал, что Ломакин действительно часто служил в кафедральном соборе в нетрезвом состоянии.
Из курса теоретического богословия мне было известно, что существует семь так называемых таинств, а из практического поповства я узнал, что нелегально существует и восьмое “таинство”. Это – перепродажа свечей. В воскресные и праздничные дни свечи, поступающие от верующих на подсвечники, не успевают сгорать. Свечнида собирает их в ящик, а затем передает за свечной стол, где староста или его помощник меняет мелкие свечи на крупные, причем меняет как ему заблагорассудится. Одна свечнида призналась мне на исповеди, что однажды передала на обмен 600 свечей по 5 рублей и 750 свечей по 3 рубля, а получила 10 свечей по 25 рублей и 30 свечей по 10 рублей. Остальные необмененные свечи снова пошли в продажу, а деньги–в карман настоятеля. Перепродавая таким образом одни и те же свечи, настоятели делят с “доверенными людьми” тысячи рублей еженедельно.
А каким репрессиям подвергались те, кто осмеливался раскрыть это “таинство”, могут рассказать, например, священник Николай Фомичев, регент церковного хора Юрий Трофимов и другие, испытавшие за это травлю и гонение из прихода в приход. Известно, например, что игумен Иван Иванов был снят с должности настоятеля Волковой церкви только за то, что раскрыл задолженность своего предшественника Алексея Берзина в сумме 127 тысяч рублей, которые он употребил на приобретение дачи в Мельничных Ручьях (под Ленинградом).
Мне пришлось быть очевидцем, как писались доносы друг на друга и как вышестоящим духовенством освящалась ложь.
Я наблюдал из ряда вон выходящее пресмыкательство попов перед высшими церковными чинами, видел унижение человеческого достоинства со стороны высшего духовенства по отношению к низшему.
56
Проповедуя верующим трезвение и пост, сами священники не соблюдают ни того, ни другого. В Никольском соборе, в Смоленской, Волковой и других церквях после богослужения в алтаре начиналось служение чреву: пили коньяк, “столичную”, “московскую”, оправдывая себя тем, что пьют “труда ради бденного”. А пьянство в пост (когда нельзя есть мясное) оправдывалось тем, что спиртные напитки не содержат в себе жиров.
Восхваляя с амвонов религиозную мораль, проповедуя “не прелюбы сотвори”, попы (за весьма редким исключением) не могут похвалиться соблюдением этой заповеди. Мне стало известно, что многие попы, кроме жен законных, имеют неофициальных, которых они именуют “духовными дщерями” (то есть, дочерьми).
Возьмем хотя бы того же протоиерея Тарасова. Долгое время он водился с певчей Зинаидой. По:ле ее смерти он связался с певчей Николаевой, разведенной, еще не старой женщиной.
Не раз видел я, как церковная машина направлялась за Тарасовым в Языков переулок, где живет Николаева. (А когда он был снят с должности настоятеля, неоднократно приходилось видеть, как он поджидает ее у Тучкова моста или на углу 8-й линии и Среднего проспекта на трамвайных остановках.) Часто даже во время богослужения Николаева заходила к Тарасову в его кабинет, помещавшийся смежно с алтарем и имевший боковой ход. Кабинет Тарасова мы прозвали “капищем” не только потому, что он курил в нем, но и потому, что поклонялся в нем своей любовнице.
Однажды во время “всенощного бдения”, когда веем служителям положено было выходить из алтаря на середину церкви и петь “Хвалите имя господне...”, Тарасова не было.
– Где же отец настоятель?–спросил у протоиерея Владимира Смирнова молодой диакон Иван Шашков.
– Там, у себя, – ответил тот, кивком головы указывая на кабинет – “капище”.
– Что же он там делает так долго? – допытывался диакон.
– Не знаю, вероятно, молится, – лукаво улыбнувшись в бороду, ответил Смирнов и принялся поправлять на себе ризу.
 
57
Вдруг щелкнул замок, открылась дверь “капища” и оттуда выбежала растерянная, раскрасневшаяся певчая Т. Николаева, а через минуту вышел и сам настоятель.
– Ага, вот как молился!–воскликнул изумленный Шашков.
– Не соблазняйся. Они, вероятно, спевку делали вместе, –съязвил Смирнов.
Тарасов, ничуть не смутившись, надел ризу, перекрестился, поцеловал престол и впереди всей соборной братии зашагал на середину церкви.
“Хвалите имя господне...”
Раньше мне казалось, что не только духовенство исполняет свои обязанности по призгэнию, но даже певчие поют потому, что веруют, любят церковное дело. Но, как я потом убедился, священнослужители вовсо не думают о боге, они... служат. А певчие? Попойки, любовные похождения, ссоры, скандалы и драки между ними – обычные явления. Вопрос о существовании или несуществовании бога и для певчих не имеет никакого значения. Они тоже поют не потому, что веруют, а потому, что им за это платят.
– Почему ваши певчие да и вы, Алексей Степанович, никогда не креститесь, не становитесь на колени, как это делают батюшки? – спросил я однажды помощника регента Глазова.
– Сравнили! – воскликнул он. – Батюшки достаточно получают, чтоб креститься и становиться на колени. Платите и нам столько, и мы будем падать на колени и креститься.
Выше я упоминал о молодом диаконе Иване Шашкове. Характерная черта его – практичность. После окончания семинарии он отказался поступить в духовную академию.
– Академия семью мою не будет кормить, – сказал он и стал диаконствовать в одной из церквей города.
Будучи приближенным престарелого митрополита Григория, Шашков предусмотрел, что лучше хорошенько устроиться пока митрополит жив, чем попусту тратить в академии еще четыре года. Служа диаконом, Шашков одновременно (на всякий случай, как он говорил) закончил курсы шоферов и получил права. Человек он неплохой, но страдает одной слабостью – страстной любовью к деньгам, к скопидомничеству.
58
Мы с ним часто и подолгу беседовали; он знал мое настроение, я – его. Он не верит ни в какого бога и не скрывал от меня своего неверия.
– Все это ерунда, – говорил он о религии.
И довольно критически осуждал поповское сословие, религию, обряды, богослужение и даже верующих. Старых священников называл “пережитками капитализма”, а верующих – “реакциями”. Когда я твердо решил порвать с религией, он одобрил, неподдельно радовался. Но сам не хотел бросать диаконство.
– Подожду еще, – говорил он, – поднакоплю денег на “Волгу”, а там прощай кадило и да здравствует шоферский руль!
– Иван! Неужели тебе деньги, “Волга” дороже чести, совести, твоих убеждений?! Вспомни, как мы с тобой потешались над поповскими интригами, скандалами, драками, над выдумками в богослужении, богословии и обрядах! Оставь мертвым погребать своих мертвецов! Выйди на светлую дорогу правды, и ты осудишь и проклянешь свое прошлое: кадильный дым, свечной угар, поповское мракобесие!
Вспоминая Шашкова, не могу не вспомнить диакона Вениамина Филиппова. Он не сомневающийся, не колеблющийся, а убежденный безбожник. Его слабость – выпить “изрядно”. Придет, бывало, утречком на богослужение с тяжелой, еще не отрезвившейся головой и ищет, чем бы похмелиться. Выпьет двухсотграммовый церковный ковшик кагору, приготовленного для причастия, и навеселе начинает богослужение.
Когда нам вместе приходилось совершать богослужение, главной моей задачей было удержаться от смеха или скрыть смех от взоров верующих. Между молитвами и священнодействиями он умел вставлять такие словечки, прибаутки, так искусно успевал рассказать анекдот, что не засмеяться было невозможно.
Вениамин! До каких пор ты будешь играть в прятки? Объяви открыто о своем неверии и оставь протоиерею Миханлу Ипатову возможность существовать на приношения темных верующих или находящихся в каком-нибудь горе людей!
59
На что-либо другое он уже не способен. А ты? Неужели ты боишься работы? Ты молод, вся жизнь твоя еще впереди! Не лицемерь! Не убегай от жизни – иди ей навстречу!
В церковном мире Ленинграда священник Филофей Поляков известен более своими любовными похождениями, чем проповедничеством и служением.
Поляков весьма предприимчивый человек: сам писал иконы, делал фотоснимки, провел телефон прямо в алтарь, поместив его с внутренней стороны иконостаса.
– Горе имеем сердца! – воздевая руки, возглашает отец Филофей.
Вдруг звонок. Отец Филофей устремляется к телефону:
– Алло! А, это ты?.. Позвонишь, милушка, чуть попозже, сейчас я занят: у меня основной момент службы, –шепчет батюшка в телефонную трубку и, подойдя к престолу и опускаясь на колени, продолжает:
– Благодарим господа!
Накануне больших церковных праздников в церквях совершается вечерня с так называемым “благословением хлебов”. “Хлебы” эти (каждый из них вдвое меньше 50-копеечной булочки) после благословения разрезаются на мелкие крохи и раздаются верующим. Отец Филофей в этом отношении оказался подлинным новатором: “хлебы” он брал себе для своих “духовных дочерей”, а для верующих велел резать батоны или просто городские булки, заранее принесенные из хлебного магазина.
Однако то, что совершили священник Владимир Поляков в Одессе и Николай Одар-Боярский в Ленинграде, превзошло всякие границы греха: они занимались деторастлением (в то же время имели жен), за что попали на скамью подсудимых. И это-–носители “божественной благодати”, проповедники религиозной морали!
Мои собственные наблюдения пополнялись откровенными признаниями прихожан на исповеди или в личных беседах.
60
Я наблюдал пренебрежительное, грубое отношение духовенства к простым верующим, слышал, как слово “верующие” заменяется у них словом “бабки” (мужчин в церквях почти не бывает). Я был свидетелем насмешливых рассказов о верующих. Однажды Филофей Поляков, сотрясаясь от смеха, поведал нам, как он “исцеляет” больных:
– Приходит ко мне больная бабка, просит исцелить головную боль. Я беру пирамидон, благословляю крестным знамением, даю и говорю ей дозу и время приема. Приходит с кашлем – благословляю кодеин. Приходит с запором – пурген. И что вы думаете? Через несколько дней приходят, руки мне целуют, благодарят за выздоровление, называют меня чудотворцем...
Многие верующие до сих пор не желают обращаться к врачам, не хотят идти в больницу, а идут в церковь за просфоркою. Однако, когда заболевает кто-либо из служителей культа, он обязательно обращается к врачам (да еще к знаменитым). Почему же бог не исцеляет их, не избавляет от смерти?
Сколько можно было бы рассказать о любовных похождениях и пьяных оргиях епископов Сергия и Михаила, архиепископа Никона, митрополита в отставке Серафима, архимандритов Онуфрия, Доната, Сергия, о целом ряде епископов, архимандритов, игуменов, иеромонахов и монахов, об их неестественной любви к мужчинам, особенно к мальчикам, которых они держат при себе под видом келейников-послушников, рассказать о ненасытной жадности этих служителей божьих, их стремлению к наживе, накопленных ими за счет темноты верующих миллионах рублей, многочисленных дачах, автомобилях, золоте и бриллиантах!
“Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут, а собирайте себе сокровища на небе...”–поучает евангельский Христос. Следовать этому завету священники рекомендуют с амвонов только простым верующим, а сами неутомимо собирают себе сокровища и роскошествуют здесь, на земле, посмеиваясь за кулисами алтарей над фантазией мнимого Христа, призывающего собирать сокровища на небе.
61
Попы всех рангов убеждены, что этот евангельский завет устарел: ведь от моли есть
действенный земной препарат – нафталин; против воров – государственный закон, домашняя прислуга и овчарки; а против ржавчины –золото: оно не ржавеет.
Некоторые из верующих думают так: “А что мне там до попов, до кликуш: я хожу богу молиться, хожу в церковь, а не к попам”. Но это ложное самоуспокоение. Ведь кто совершает весь религиозный церемониал в церкви и вне церкви? Духовенство. Для кого это все совершается? Для верующих. Отсюда следует вопрос: неужели искренне верующему безразлично, кто совершает? Попу, конечно, безразлично, для кого служить, ибо он за это много получает. А верующему должно быть не безразлично. Подумал бы верующий, что если священник знает все тонкости религии, но ведет себя не так, как проповедует, значит, он сам не верует, значит, не проникся той идеей, которую с амвона преподносит простым людям за деньги. А не проникся он ею потому, что она оторвана от жизни, ложна, без нее можно обойтись. Нередко говорят, что за проступки священнослужителей и верующих людей нельзя винить религиозные идеи. Внешне кажется, что это верно. Но если духовенство всех времен и народов, как правило, грешило и грешит против проповедуемых идей, то какова же цена этим идеям?!
За три года служения я слышал в алтаре разговоры, споры, толки обо всем, но только не о боге. Доходы, денежная кружка, интриги и кляузы, приключения пьяниц и развратников, похабные анекдоты, женщины, различные блюда, сорта вин, табака – вот темы, которые обычно интересуют церковников. Если же и говорят о чем-нибудь другом, то чаще всего о мелочных вопросах церковного устава или практических тонкостях внешней стороны богослужения, но только не о боге, не о заповедях, не о добродетели.
Вполне был прав Белинский, когда писал в письме к Гоголю: “большинство же нашего духовенства всегда отличалось только толстыми брюхами, ехоластическим педантством да диким невежеством...
62
Неужели же в самом деле вы не знаете, что наше духовенство находится во всеобщем презрении у русского общества и русского народа?.. Не есть ли поп на Руси, для всех русских представитель обжорства, скупости, низкопоклонничества, бесстыдства?”
Я убедился, что противоречие между жизнью и вероисповеданием имеет место и в среде верующих. Нравственное поведение их не соответствует тому, что они исповедуют. Молящимся, стоящим в церкви на коленях, ничего не стоит перессориться между собой, обругать друг друга словами, которые неприлично произносить даже вне церкви. А когда подходят к кресту или за “освященной” водой, устраивают такую толчею, какой вы не увидите ни в магазине, ни на вокзале... Наблюдались даже случаи рукоприкладства. И все это на фоне церковного богослужения.
Поведение многих верующих в общественных местах, в семье, в квартире никак нельзя назвать нравственным. Сами же они очень любят “обличать” безбожников, обвиняя их во всех смертных грехах.
Я знал постоянно ходившую в церковь молодую девушку по имени Серафима, которая избила свою мать за самое безобидное замечание – не читать книг до полуночи, а на следующий день пришла в церковь каяться. Старая женщина Анна, прослывшая молитвенницей, осуждала молодежь за пение и танцы на “страстной седмице”, но ей ничего не стоило на той же “страстной седмице” убить двух соседских куриц, зашедших в ее двор. Я знал многих верующих женщин, которые своим поведением отравляли жизнь соседям, хотя прекрасно знали о существовании евангельского завета “любить ближнего своего, как самого себя”.
Должен признаться, что я старался не быть пассивным созерцателем безобразий, чинившихся в среде церковников. Считая, что божья благодать, полученная мною при посвящении в сан, требует служить истине и дает право быть посредником между богом и людьми, я, естественно, вступил, как мне казалось, в спасительную борьбу со злом.
63
Вел с прихожанами (братские разговоры о нравственности, с отдельными из них спорил на богословские темы, выступал в среде членов причта, обличая отступников от заветов Христа, выражал возмущение самодурством настоятелей, которые руководствуются своими прихотями, а не каноническими правилами и т. п. Но ревность моя и обличения оставались гласом вопиющего в пустыне.
Следует сказать, что я не встретил поддержки ни среди молодых, ни среди старых священнослужителей. Даже мой бывший друг священник В. Лесняк, с которым мы четыре года просидели за одним столом в духовной академии и который хорошо знал мою неподдельную религиозность, тоже нашел, что я излишне “ревную по боге”.
– Зачем тебе эта борьба? – говорил он. – Каждый должен спасаться как может. Ведь Ломакин, Тарасов, Медведский, Румянцев, Лукин и прочие шутя свернут тебе шею.
– Нет, извини! – возражал я. – Девиз “спасаться кто как может” можно отнести к простым верующим. А ведь мы избраны самим богом быть светом миру, солью земли, городом на верху горы, мы должны показывать пример, идти впереди стада Христова, а не плестись позади стада, должны водить пасомых на место злачно, а не в пустыню, поить их живою водою слова божия, а не соленою, – горячился я.
Но все-таки Лесняк оставался при своем мнении, что каждый будет отвечать за себя на “том свете”, а здесь не стоит “дразнить гусей”.
В целях повышения религиозного сознания и нравственного совершенствования верующих я усердно проводил работу среди прихожан: ближе знакомился с ними, совершал индивидуальную исповедь, а не общую, вел душеспасительные беседы, произносил плановые систематические проповеди в церкви (чаще вечерами после “акафиста”) о взаимоотношениях верующих с богом и своими ближними, о любви к ближним, о молитве вообще, о молитве “Отче наш...”, о 9 заповедях блаженства, о 10 заповедях “закона божия” и т. д. Но потом убедился, что это напрасный труд. Я безотчетно начинал сознавать, что все эти заповеди и заветы устарели, что они чужды современному человеку.
64
Эту мысль я усиленно отгонял от себя, не хотел соглаш&ться, что религия отжила свой век и теперь является тормозом в развитии науки и культуры.
Как-то между священником Александром Денисюком и мною зашел богословский спор. Бывший псаломщик, окончивший еще до революции духовное училище, Денисюк, как оказалось, не допускал к причастию невенчаных женщин. Доходило до курьезов: он не исповедовал даже вдов, давным-давно оставшихся без мужей, но не венчавшихся в свое время. Я Доказывал, что такая строгость неразумна, поскольку вплоть до X века церковный обряд венчания не был обязательным для всех. Точнее: венчание первоначально (в течение веков) было привилегией царей, царских фамилий и высших аристократов. И только в X веке византийский император Лев VI в своих законодательных новеллах предписал всем вступающим в брак гражданам Византийской империи обязательно принимать церковное венчание. Но Денисюк и слушать не хотел, усматривая в моих аргументах ересь. Свое же мнение он подтверждал единственной ссылкой на практику своего знакомого протоиерея Петра Чеснокова из Новгородской области.
В то же время святые отцы не соблюдали никакой “строгости” по отношению к детям. Вопреки церковным каноническим правилам и гражданским законам СССР, запрещающим “совершение религиозного обряда над детьми вопреки воле родителей, хотя бы и по просьбе родственников”, и Чесноков, и Денисюк (да и вообще все попы!) ничтоже сумняшеся крестят детей и исповедуют, и причащают.
С настроением ревнителя православия я отправился на Обводный канал в духовную академию, чтобы взять нужный свод канонических правил и, как говорится, на строке доказать Денисюку, обличив его невежество. В садике, за которым находится здание духовной академии, я встретил иеромонаха Леонида (в миру Лев Львович Поляков), преподавателя истории русской церкви.
– А, отец Павел! Мир тебе и твоим домочадцам!
Мы поздоровались и по-христиански облобызались.
65
– Послушай, я слышал, что ты не на шутку вступил в брань с попами, – начал он. – Зачем это тебе? У тебя семья, дети. Плюнь ты на них и на их деяния. Заранее скажу, что ничего ты не добьешься, тебя еще и обвинят и грязью обольют с ног до головы. Это, милый человек, такой мир! Ты же изучал историю церкви. Помнишь, в течение веков, между патриархами и папами, епископами, попами и монахами сколько было кляуз, интриг, доходивших до убийств, подкупов, пыток. Я в начале своей пастырской деятельности тоже возмущался, обличал неправды таких зубров, как Ломакин, Тарасов и иже с ними, но кончилось тем, что мне набили, как говорится, и в хвост и в гриву и заставили смириться.
– Нет, отец Леонид, я не согласен с вами, – запротестовал я. – Вы смирились, я смирюсь, другой смирится... А почему же высшее духовенство не смиряется? Разве заповедь о смирении касается только простецов и рядовых священников? Нет, за правду надо стоять, что бы там ни было.
– Милый человек, пойми ты, что моральное разложение попов, а в связи с этим и отступление от древних церковных постановлений неизбежно. Так же неизбежно, как, скажем, 'неизбежно было в свое время разложение дворянского класса. Время, голубчик, время и условия жизни сделают все.
Сказать правду, я был ошеломлен как откровенным признанием моего бывшего преподавателя, так и новизной его мыслей.
– Еще раз повторяю: это такой мир... Запомни! – похлопывая меня по плечу, сказал отец Леонид, и мы распростились.
Я был взволнован до глубины души. “Это такой мир! Это такой мир...” – звучал в ушах зычный голос иеромонаха.
С течением времени я твердо убедился, что действительно “это такой мир”. Преподаватель догматического богословия в ■семинарии, ныне покойный протоиерей Александр Васильев писал мне из Одессы: “Ты знаешь, мне довелось служить во многих местах. И убедился, что хорошо там, где нас, попов, нет. Я рад, что ты согласен со мной. И такие места есть. Поверь, дорогой, что недалеко то время, когда этакие места будут повсюду.
66
Вот эти самые Дуцыки, Шапошниковы, Монаховы, Кремлевы и иже с ними (имена их ты сам веси) сами не верят ни во что и верующим жизни не дают”.
Иеромонах Леонид, вероятно, и не думал, что случайная встреча и короткая беседа произведет в душе моей такой переворот и даст толчок тому, что случилось год спустя.
До сих пор не пойму, как мог отец Леонид с такими убеждениями, пониманием и опытом принять впоследствии назначение на должность инспектора Московской духовной академии, •а затем дать согласие быть епископом.
Отец (теперь-то уже “владыка”) Леонид!
Неужели честолюбие превозмогло в Вас убеждение и ясное понимание того, что представляет собой церковный мир?! Думаю, не одному мне было бы отрадно наряду с многочисленными статьями бывших церковников прочитать в газете и вашу статью о разрыве с “этим миром”.
Толчок был дан. Я метался, искал выхода из тупика, искал разрешения многих вопросов. Ни один поступок, ни одна фраза церковников не проходили бесследно в моем сознании.
О многом пришлось передумать. Как-то не укладывалось в сознании: с одной стороны – бог, святость, искупление, всемогущество, а с другой – дьявол, зло, грех, преследующий человека от колыбели до могилы. А где же бог, его всемогущество, его благодать, промысл, ангелы? Священнический опыт подсказывал: приходят в церковь люди с нечистой совестью – молятся, каются и все равно снова грешат. Получается, что ни постоянное хождение в церковь, ни молитвы, посты и поклоны, ни благодать божия, ни таинства – буквально ничто не может избавить верующих от пороков. Тысячи людей, прошедших у меня на исповеди, жаловались на слабости, грехи и пороки. Не встретился ни один человек, который считал бы себя исполнителем всех заповедей и не имел бы за собой худых поступков. И все это на фоне авторитетного библейского учения: “Всякий, пребывающий в боге, не согрешает... Всякий, рожденный от бога, не делает греха-..” (I Иоанн, III, 6, 9).
67
Возникали многочисленные вопросы, требовавшие убедительных ответов. Если все люди грешны, – рассуждал я, – и виновата в этом сама природа человека, то, значит, бог создал человека несовершенным. Но разве справедливо наказывать человека, если бог создал его с недостатками? Если же в грехе виновен дьявол, значит, он сильнее бога. Даже распятие “сына божия” не победило дьявола и его “греходеяний”, несмотря на усиленное уверение церкви, что дьявол побежден, грех уничтожен. И почему был распят безгрешный, ни в чем не виновный “сын божий”, а не дьявол, который сам согрешил, ввел в грех людей и вводит доселе? Логика вещей требует, чтобы наказан был виновный, а тут получается наоборот. И кому нужна молитва? Если богу, то он не “вседовольный”, как учит церковь* и слишком эгоистичный. Если молитва нужна богу, чтобы напомнить ему о той или иной нужде человека, то он не “всеведущ”. Если же бог “всеведущ” и знает все нужды каждого человека, но не посылает помощи без молитвы, то почему он не посылает ее и после того, как человек усердно молится, постится, бьет тысячи поклонов? А ведь в библии прямо сказано,, что верующие в бога “чего ни попросят, получат от него” (I Иоанн, III, 22). Если же молитва нужна грешному человеку, то зачем тогда Христос, богородица, апостолы и другие праведники молились? И как быть с теми людьми, которые не нуждаются в молитвах?
Так незаметно я начал критически относиться к богословским знаниям, полученным в семинарии и духовной академии.
 
ПОЕДИНОК
 
Смоленское кладбище–живописный уголок Васильевского острова. Уже много лет здесь никого не хоронят, но народ все-таки течет и течет: одни посещают могилы своих близких, другие – церковь и часовню, иные приходят просто погулять вдали от городского шума. Вековые дубы, липы, осины по обеим сторонам речушки Смоленки образуют зеленый тенистый парк. Справа неподалеку от ворот главного входа кладбища стоит увенчанная одним куполом и невысокой колокольней приземистая церковь, посвященная смоленской иконе богородицы. В глубине кладбища находится часовня на могиле юродивой Ксении, которую церковники и кликуши прозвали “блаженной”.
Смоленское кладбище было главным полем моей священнической деятельности. Много раз вдоль и поперек исходил я –его, привык к нему и по-своему полюбил. Прогуливаясь, снова и снова читал и перечитывал трогательные, иногда наивные надписи на памятниках, крестах, плитах. Могилы, надгробные памятники, эпитафии навевают грустные мысли, как-то особенно возбуждают религиозные чувства. В этом городке мертвых мне пришлось много передумать о жизни и смерти человека, о собственной жизни, о своем служении.
Целые дни проводил, бывало, в церкви, часовне, на кладбище. Отслужив обедню и какие случалось требы, уходил бродить по кладбищу. Устроившись поудобнее где-нибудь под высоким ветвистым дубом или под липой в надмогильной ограде у столика, читал богословскую литературу, “священное писание”, “Журнал московской патриархии”. Таким же образом готовился к проповедям или писал письма родным и друзьям.
Однажды после литургии я, как обычно, хорошо пообедал в церковной столовой (при каждой городской церкви имеется кухня, где готовятся обеды для совершающих службы) и направился в глубь кладбища, чтобы к вечеру подготовиться к проповеди. При выходе из церкви встретил почтальона. Он подал письмо из Одессы от товарища по семинарии священника Василия Кулиша. Отправившись в излюбленное местечко, я вскрыл конверт и стал читать.
После обычного религиозного приветствия и призыва всех сил небесных хранить адресата, Кулиш писал:
“...Не думал я, что так сложится моя судьба. Правду говорят, что человек предполагает, а бог располагает.
69
Ты, несомненно, знаешь мое искреннее стремление послужить святой церкви, знаешь и то, что из-за этого расстроилась наша семья; но я испугался той обстановки, в которую попал, будучи священником в Ильинском соборе. Всегда пьяный отец Дмитрий Дуцык и никогда не протрезвляющийся Сергей Алексеевич' Кузнецов (вот какие они, наши преподаватели!) стали на моем, пути камнями преткновения. Они хотели превратить меня в машину, которая бездушно совершала бы требы церковные и выполняла их низменные желания. Особенно сгустилась атмосфера после того, как я самолично поймал за руку Кузнецова, когда он тащил деньги из церковной кружки, а Дуцыка поймал с поличным, когда он во время богослужения курил в пономарке. Кончилось тем, что однажды, выйдя из себя, схватил в алтаре Дуцыка за горло и чуть было не отдубасил его... После снял ризу, пошел к владыке Никону и все рассказал. Меня перевели: в Херсон. Но и там оказалось не лучше. Чувствовал, что необходимо пополнить свои богословские знания, и решил поучиться в духовной академии. Но не успел закончить даже первого курса: матушке моей попы не только не хотели помогать (как была договоренность), но даже выгнали ее с пятилетним сыном из квартиры церковного дома. Пришлось учебу бросить и уйти от “херсонского зла”...
Сейчас я в Одессе. Назначен настоятелем кладбищенской церкви. Думал: “Ну, теперь сам себе хозяин”. Ан нет! Тут есть старый поп отец Василий. Он недоволен, что не он, а я назначен настоятелем. С целью добиться настоятельства он пошел на такое гнусное дело: якобы от имени верующих сам состряпал письмо архиепископу Никону, что-де верующие просят назначить его, Василия, настоятелем. Собрал подписи нескольких кликуш и “духовных дочерей”. Пошли слушки, на все лады порочащие меня. Когда обо всем этом мне стало известно,, я попросил дать прочитать письмо, но он не давал. Я хотел понудить его дать письмо, а он кинулся на меня, поцарапал, особенно руки. Понимаешь, Павлуша, я как раз служил, надо с чашей выходить – причащать, а у меня руки окровавлены... Но ничего: простил его, но зато письмо удалось мне порвать.
70
И другой тип есть у меня в подчинении –это иеромонах. Он был настоятелем церкви в г. Котовске. Имел сожительницу (слышишь, монах, давший обет целомудрия!), люди изгнали, его. Теперь он здесь, и любовница приехала к нему. Она хочет,, чтобы он, иеромонах, был настоятелем. В гордиев узел сплелись нити церковной жизни.
Одним словом, нет мне покоя и нет возможности беспрепятственно исполнять свою миссию. Кляузы, интриги, борьба за ничтожную власть, честолюбие, жажда к деньгам, полное отсутствие стремления к добродетели среди нашей братии – вот что я вижу в церкви сегодня. Как будет дальше, сие известно единому богу. Терплю и верю – бог поможет. Ведь сказано в, писании “терпением вашим спасайте души ваши...”
Далее Кулиш описывал церковную жизнь и дрязги в других приходах Одессы, вспоминал семинарские годы, соучеников, преподавателей, просил писать о себе, о церковной жизни Ленинграда. В постскриптуме было добавлено: “Между прочим, я доволен, что нас объединяют не только общие идеи и стремления, но и то, что и я подвизаюсь среди мертвецов на кладбище, как и ты. Вероятно, для деятельности в ином месте мы и неспособны”.
Звонким эхом отозвались в душе моей слова товарища. Его письмо окончательно рассеяло остатки моих сомнений в благочестивом образе жизни духовенства где-то. Сомнение вытеснялось убеждением, что действительно “это такой мир...” Настроение было подавленное; я даже забыл подготовиться к проповеди. Рассеянно служил вечерню, не вникая в смысл, читал акафист, рассеянно говорил проповедь, мысли путались, язык заплетался. “Терпеть, терпеть!” “Господи, а где же ты, почему не помогаешь?” – шептал я и чувствовал, что произношу слово “господи” без прежнего огонька. “Нет, нет! Это искушение, это соблазны мира сего”, – не сдавался я. Эта мысль прогоняла предыдущую и в свою очередь вытеснялась другой. Душевный разлад, борьба противоположных мыслей и чувств охватили меня.
71
Как-то после окончания богослужения я пошел побродить по кладбищу. Ходил по давно знакомым аллеям, перечитывал знакомые надписи, в раздумье останавливался у мест первоначального погребения поэта А. А. Блока, художника Куинджи. День был замечательный. Проходившие по аллеям верующие уступали мне дорогу (кстати, этот тонкий яд почтительности и лести со стороны верующих, родных и знакомых исподволь убивал в сознании семена той правды, которую я узнавал из светских книг и наблюдений современной действительности), неверующие награждали презрительными взглядами, а потом позади слышалось шушуканье и хихиканье. (Признаться, такое отношение отталкивало от неверующих, губило доверие к ним, настораживало, настраивало на самозащиту, на защиту своего положения). Забравшись в уединенное место, я присел на скамейку у одного надгробия. Вдруг из соседней аллеи появился человек. Он минуту постоял на перекрестке двух аллей, как бы раздумывая, куда идти, и повернул ко мне.
– Скажите, вы в этой церкви служите? – спросил он.
Теперь вблизи я мог разглядеть его внешность, по выражению лица мог разгадать его любопытство к человеку в длинной рясе с крестом на шее.
Я предчувствовал, что этот человек хочет вступить со мной в разговор. А у меня не было желания ни с кем разгоааривать. Хотелось побыть наедине с самим собой, помолчать... Вступить с ним в разговор – значило говорить о религии, защищать религию. К этому обязывал меня мой сан. Но мне почему-то не хотелось ни защищать, ни защищаться.
– Да, в этой, – нехотя ответил я.
Уловил ли он в моем тоне нежелание вступать в разговор или нет, только через минуту попросил разрешения сесть рядом.
– Я сам из Москвы. Здесь похоронен мой друг Соколов, решил посетить его могилу, – сказал он. – Случайно обнаружил здесь недалеко от церкви памятник с такой, примерно, надписью: под камнем сим почивает сын купца второй гильдии такой-то, утонувший в Неве июля 17 дня 1771 г. Тело его обрести не удалось. Спи спокойно... и прочее. Странно, не правда ли? Тело не обрели и вдруг: “под камнем сим почивает”.
72
Я согласился. Он помолчал немного, затем, придвинувшись ко мне, стал задавать вопросы, почему я пошел в священники, что закончил до этого и т. д. Когда коснулся убеждений, заявил, что он атеист, никогда не верил в бога и, прожив 59 лет, никогда не чувствовал нужды в помощи религии. Начал излагать свои взгляды на существо религии и духовного сословия. Незаметно я был втянут в разговор и, почувствовав его нападки на религию вообще и на христианство в частности, стал защищаться.
– Подумайте только, – говорил мой собеседник, – рождается Христос и по этому случаю начинается кровопролитие: четырнадцать тысяч младенцев убивают мечом в Вифлееме и его окрестностях, хотя известно, что в то время Вифлеем вместе с окрестностями имел не более двух тысяч жителей. И потекла кровь рекою через всю историю существования христианства.
Он говорил не спеша и очень уверенно. На мою просьбу сказать, с кем я имею честь разговаривать, ответил с улыбкой:
– Это не имеет значения. А зовите меня Иваном Ивановичем.
Мой собеседник удивил меня своими широкими познаниями истории религии, религиозной идеологии и материалистической философии. За время нашего разговора-спора, длившегося более четырех часов, мы успели коснуться многих важных вопросов, которые он рассматривал с точки зрения науки, а я – по-богословски. Он доказывал неисторичность образа Христа и невозможность воскресения, наизусть цитировал противоречивые места евангелий; спросил и потом объяснил сам, почему пасху, то есть воскресение мнимого Христа, празднуют в разные числа; подверг критике библейские сказки о сотворении богом мира из ничего в шесть дней, об остановлении Иисусом Навином Солнца и Луны, о падающей с неба манне, о поглощении китом Ионы и трехсуточной жизни Ионы во чреве кита, о переходе евреев через Красное море и через Иордан по дну, “яко по суху”;
73
провел параллели между содержанием библейских книг и ассиро-вавилонской литературы (всемирный потоп, рай, грехопадение в раю, законодательство Хаммурапи и Моисея, богатыри Самсон и Гильгамеш); библейские мифы о говорящем змее, говорящей ослице сравнил со сказками, в которых животные, птицы и рыбы разговаривают человеческим голосом; подверг уничтожающей критике библейские повествования о человеческих жертвоприношениях, грубость нравов и нелепости, имеющиеся в библии, а также фальшивую любовь к ближним; привел факты распространения христианства огнем и мечом; показывал, как и почему христианство служило эксплуататорским классам и какой вред приносит людям любая религия.
Я отвечал готовыми аргументами, задавал готовые вопросы, издавна известные в церковном мире как “каверзные”, напрягал ум, подбирая для доказательства своего мнения примеры и аналогии (хотя и знал, что аналогия не есть доказательство). Самым страшным в этом споре было то, что сам я в душе чувствовал правоту Ивана Ивановича и свое бессилие. Мои доказательства не только не убеждали собеседника, но, кажется, впервые я ощутил (хотя и не очень ясно), что богословские аргументы звучат как-то неубедительно даже для меня самого. Не подумал я почему-то и о том, что, быть может, этот всезнающий человек подослан ко мне дьяволом, чтобы искушать меня.
Не знаю, чем закончился бы наш спор, если бы его не перебили.
– Отец Павел, отец Павел! – послышался голос алтарницы Анны Павловны. – Идите, принесли крестить младенца.
С одной стороны – я был доволен, что нас прервали и тем избавили меня, быть может, от полного идеологического разгрома, а с другой – огорчен, ибо не смог перейти в наступление и если не победить противника (на это надежд было мало), то хотя бы как следует отвести удар.
– Кажется, вас зовут, – сказал мой собеседник.
– Да, меня, – ответил я, поднимаясь со скамьи, поправляя рясу и крест.
74
– Жаль, что мы не имеем возможности довести беседу до конца.
– Приходите еще когда-нибудь, тогда и продолжим, – предложил я более из вежливости, нежели из искреннего желания. Я чувствовал, что этот умный человек сильно пошатнул мои прежние понятия о боге, библии, церкви, священническом служении.
– Ну что ж, если выпадет время, приду. А на прощание хочу сказать, что вся трагедия ваша в том, что вы дальше богословия, дальше библии ничего не видите. Впрочем, и библию рассматриваете некритично, так как верите, будто это слово самого бога. Займитесь не богословской, а естественнонаучной, атеистической литературой, посмотрите на религию, так сказать, со стороны и, честное слово, если вы' ищете истину, увидите, где она, увидите себя обманутым. Вот вам мой дружеский совет.
Не помню, что я ответил ему, но искренне полол его большую жилистую руку, и мы распростились, как оказалось, навсегда.
В дальнейшем мне не довелось встретить этого доброго, умного и скромного человека, не назвавшего даже своей фамилии.
– Ба-а-ам! – прорезал кладбищенскую тишину церковный колокол. Начали звонить к вечерне.
Я направился к церкви, чувствуя на спине то ли победоносный, то ли сожалеющий взгляд Ивана Ивановича. Лицо у меня горело, мысли путались, в ушах звенело. Впервые я совершил вечернее богослужение с акафистом без проповеди: чувствовал, что не в состоянии произнести ее. И в дальнейшем проповедовал уже только по принуждению настоятеля.
“Нет, не сдамся! Найду ответы, согласую то, что кажется противоречивым”, – думал я.
“Нет, нет истины в религии. Ведь за десять лет ты не нашел ответов на все вопросы!” – шептал мне какой-то внутренний голос.
Борьба с самим собой разгорелась с новой силой.
75
 
БИБЛИЯ И БОГОСЛОВИЕ ПЕРЕД КРИТИКОЙ ЗДРАВОГО СМЫСЛА
 
Было бы гораздо легче освободиться от уз религии, если бы передо мной стояла задача стать атеистом. Но в том-то и заключалась трудность, что я был далек от мысли порвать с религией. Как утопающий за соломинку, я хватался за все, что так или иначе поддерживало религию и оправдывало мое положение священника. Чтобы согласовать противоречия в учении церкви и жизни духовенства и верующих, я снова обратился к богословию, к библии, к “творениям святых отцов”, рассчитывая найти ответ на все волнующие вопросы и согласовать “кажущиеся противоречия”.
Это не было повторением пройденного в семинарии и духовной академии, когда я, за исключением незначительных сомнений и колебаний, доверял и библии, и богословию, и преподавателям. Это уже был критический подход к источникам своих убеждений. “Верую, господи, помоги моему неверию”, – примерно так молился я тогда, работая над богословской и естественнонаучной литературой. На моем письменном столе рядом с библией синодального издания появилась “Библия для верующих и неверующих” Е. Ярославского, рядом с “Догматическим богословием” – “Сущность христианства” Л. Фейербаха, вместе с творениями “святых отцов” Василия Великого и Иоанна Златоуста – “Благочестивые размышления” и “Происхождение нашего бога” И. Скворцова-Степанова, рядом лежали сборники статей К. Маркса, Ф. Энгельса, В. И. Ленина о религии и проповеди митрополита Николая, “Журнал Московской патриархии” и журнал “Наука и жизнь”.
Все свободное от службы время я проводил над книгами, часто бывал в библиотеке,Центральном лектории. В ненастную погоду иногда не уезжал домой, оставаясь ночевать в церкви. И вместо того чтобы шептать молитвы и класть поклоны, как это было прежде, я до самого рассвета читал книги. Мучительные поиски истины продолжались...
Миновала осень, наступила и также миновала зима 1956 года.
76
Я вынужден был констатировать факт бесчисленных, самых настоящих, а не “кажущихся” противоречий и бессмыслиц как в библии, так и в богословии вообще. Только тогда мне стало ясно, что не случайно в семинарии и академии больше говорят о библии, чем изучают ее. Если бы библию изучали целиком, а не отдельные, избранные места из нее, то, несомненно, каждый любознательный студент обнаружил бы в ней много противоречий и небылиц. Например, можно взять две начальные главы библейской книги “Бытие”. В первой из них рассказывается, будто бог после создания животных словом своим “из ничего” сотворил мужчину и одновременно женщину; а в Другом – иначе: будто сначала он сотворил из “праха земного” мужчину “и вдунул в лицо его дыхание жизни”, потом сотворил животных и только после этого из выломанного у мужчины ребра была сотворена женщина.
Поскольку в библии нет ни слова о том, что и в лицо Евы бог “вдунул” душу, этот вопрос долгое время был предметом богословских споров. Многие “отцы” считали, что у женщины вовсе нет души. Только после длительных споров на Маконском церковном соборе в 585 году большинством всего в один голос духовенство решило, что у женщины тоже есть душа.
Душа, по учению церкви, имеет вид младенца. Но где она находится, когда и каким путем входит в зародыш человека – церковь ответа не дает. Спрашивается: если душа – “дыхание божие”, “частица божества”, то почему же она грешит? А если грешит не душа, а тело, то почему на “том свете” за его грехи будет отвечать душа и почему ее надо “спасать”, если она божественного происхождения? А каково состояние “частицы божества” – души у человека умалишенного, идиота? И как должен “спасать” душу такой человек?
Много вопросов возникало и по поводу библейского повествования о грехопадении. Почему бог запретил Адаму (кстати, Ева такого запрещения от бога не получала, ибо он “создал” ее уже после запрещения) попробовать плода с “древа жизни” и с “древа познания”? Неужели для того, чтобы он был смертным, глупым и не умел познавать окружающий его мир?
77
Зачем бог произрастил эти деревья? Для кого? Почему он поместил их посредине рая на виду у неопытных людей?
“И увидела жена, что дерево хорошо для пищи, и что оно приятно для глаз и вожделенно, потому что дает знание; и взяла плодов его и ела, и дала также мужу своему, и он ел” (Бытие, III, 6).
Эти слова обнаруживают не только естественное стремление человека к удовлетворению естественных потребностей, но и стремление к красоте и к знанию. Но “любвеобильный” бог запрещает человеку все эти естественные и благие стремления под страхом смерти!
Я знал, что церковь объясняет “первородный грех” свободой воли. Но это ответ неудовлетворительный и противоречит другим догматам. Раз люди не устояли в искушении, значит бог создал их несовершенными, слабовольными. Это – его вина. Почему же люди должны страдать от этого? Если бог специально искушал Адама и Еву, чтобы посмотреть, как они в данном случае поступят, то он сам поступил как неразумный отец, заставивший детей играть бритвой и наказавший их, когда они порезались.
Если бог всеведущ, то он, несомненно, должен был знать,, что люди отведают запретного плода. Почему же он не помешал змею искусить первых людей? Где его неусыпный промысел? Если он не мог помешать, значит змей сильнее бога; если не успел, значит змей бдительнее бога. В библии змей разговаривает человеческим голосом, и Ева вовсе не удивляется (как в сказке!). Церковь, видя нелепость говорящего змея, учит, что то был дьявол в образе змея, хотя в библии нет ни намека на это. Если так, то почему дьявол тоже жил в раю? Да и зачем бог создал дьявола? Если он создал его как светлого ангела, который после согрешил и стал темным, значит и здесь бог не смог создать совершенное существо. Создавая ангела, бог и не знал, что создает своего вечного врага – дьявола.
Затем возникал вопрос: куда же девался рай, насажденный якобы самим богом, в котором жил он сам и дьявол? Рай, по определению библии, находился “в Едеме на Востоке” и был орошаем реками Фисоном, Тихоном, Тигром и Евфратом (Бытие, II, 8–14).
78
Теперь там Ирак и Турция. А где же бог и его рай? Что там был когда-то рай и в нем жил бог и дьявол говорит только библия. А что теперь там нет ни рая, ни бога, ни дьявола, знает весь мир. Куда и когда бог с дьяволом переселились, уничтожив рай и вырубив все райские деревья?
Облик бога – жестокого карателя и далеко не всеведущего – ярко проявляется в библейской легенде о “всемирном потопе”, во время которого он истребил грешников. Здравый разум вопрошал: в чем же виновны недавно родившиеся грудные младенцы или те, которым, быть может, надлежало родиться завтра? В чем же виновны животные и птицы? И как поступил бог с рыбами и водными животными? Как ему удалось наказать эти существа водою? И за что “милосердный” бог решил истребить на Земле все живое? Библия говорит: “Раскаялся господь, что создал человека на Земле и восскорбел в сердце своем” (Бытие, VI, 6).
Как видно, ни всеведением, ни всемогуществом, ни любовью библейский бог не отличался. На первой странице библии говорится, что все сотворенное богом “весьма хорошо”, а немного далее он сам кается, что скверно создал человека, и решает истребить “венец творения”. Но “всемирный потоп” не изменяет человеческой природы: она остается греховной. И бог уже и не знает, как исправить свои погрешности, допущенные при сотворении человека.
Библия говорит, что бог шесть дней творил Вселенную, а в седьмой день почил. Церковь добавляет, что он почивает и доселе. На этом основании новейшие богословы утверждают, что под днями творения следует понимать не сутки, продолжающиеся 24 часа (хотя именно так следует понимать, ибо написано: “был вечер и было утро – день один”), а целые периоды, длившиеся, быть может, тысячи и миллионы лет. Допустим, что были не дни, а периоды. Но как существовал растительный мир в третий “период”, ведь Солнце-то было создано в четвертый “период”, а без Солнца жизнь на Земле немыслима?
79
Все страницы библии насыщены сведениями о том, что бог и после седьмого дня продолжает действовать, только уже не творит, не создает, а разрушает, убивает, сжигает, проклинает... Однажды за непослушание одного человека “любвеобильный” бог истребил 24 тысячи человек (Числ., XXV, 9). Библия рассказывает, как бог помогал истреблять ханаанские народы, не щадя даже женщин и детей, как уничтожал целые города, убивал жителей огнем, мечом и камнями. Он не довольствуется только наказанием провинившегося. Он наказывает и потомство за грехи предков. Так человечество осуждено за грех первого человека Адама – за проступок, в котором человечество вовсе неповинно. Можно ли после этого говорить о всеблагом и любвеобильном боге?
Бог пошел еще дальше. Ни потопом, ни различным истреблением людей он не мог исправить допущенные им при творении недостатки в человеческой природе и вот, наконец, он решился на неслыханную жестокость и несправедливость. Для спасения рода человеческого бог посылает на Землю сына своего “единородного”, посылает на страдания, на распятие, вместо того чтобы в самом начале простить Адама и Еву и наказать дьявола. Однако бог не только не думал наказать дьявола или изгнать его из рая. Из “Книги Иова” явствует, что бог с дьяволом в весьма хороших отношениях. Богу себя на приеме вместе с “сынами божьими” принимает и дьявола, беседует с ним, дает ему целый ряд ужасных поручений, и дьявол прекрасно исполняет все повеления бога: отнимает у Иова семь тысяч мелкого скота, три тысячи верблюдов, пятьсот пар волов, пятьсот ослиц, убивает “весьма много прислуги”, семерых сыновей и трех дочерей Иова и самого Иова поражает “проказою лютою от подошвы ноги его по самое темя его” (I и II главы). Из библейской книги “Судей” видно, что бог в своих целях одинаково распоряжается и “злым духом” и “святым духом” (IX, 23 и XI, 29–33). Апостол Павел также признает, что ему бог послал “ангела сатаны, чтобы удручать его” (2 Кор., XII, 7).
 
80
Библейские противоречия объясняются тем, что в первую часть библии–Ветхий завет – этот сборник узконациональных религиозных книг древних иудеев – внесены легенды и мифические рассказы, заимствованные у других древних и более культурных народов Востока: вавилонян, египтян, персов... Однако ни в одной библейской книге нет ничего такого, что выходило бы за рамки человеческого ума и мудрости. Например, легенда о “всемирном потопе” возникла первоначально среди народов, живших в местностях, подверженных большим наводнениям. У древних вавилонян, населявших нижнее течение реки Евфрат, и сложился ряд поэтических рассказов о наводнениях. Во время вавилонского .плена евреи позаимствовали эти сказания у вавилонян, переделали их во “всемирный потоп” и внесли в библию. Чего не знали соседние народы, то не было известно и составителям библии. Например, в ней ни слова нет о мат риархате, о таких древних странах, как Индия, Китай.
Перед судом здравого смысла и в системе богословского учения обнаружилась целая серия противоречий. В самом деле, согласно бесконечной справедливости бога, человек должен быть наказан за всякий грех, тогда как безмерное милосердие бога требует прощать всякого грешника. С одной стороны, благость бога, а с другой–страдания людей. Как согласовать любовь бога и ад для людей? Много путаницы и в вопросе об отцовстве Христа. Догматическое богословие утверждает, что Христос – сын первого лица “троицы”, то есть бога-отца. Евангелие же в одном месте называет отцом его Иосифа-плотника, который внесен даже в родословную Христа, а в другом – указывает на третье лицо троицы, то есть бога-“духа святого”, от которого дева Мария зачала и родила Христа. Но поскольку Мария не знала мужа, естественно, неизвестен и отеи ее сына.
Не случайно Августин, “отец церкви” (V век) говорил, что если бы авторитет церкви не обязывал его, то он тоже не верил бы евангелиям.
Особенно рельефно выражены противоречия в церковном учении об “искупительной жертве Христа”. Ни в чем не повинного Христа, сына своего “единородного”, бог посылает на распятие, приносит его себе же в жертву. В этом случае отсутствует и справедливость и милосердие.
81
Исходя из догмата о троичности бога (бог-отец, бог-сын и бог-“дух святой” – один бог), приходится сделать вывод, что бог себе в жертву принес самого себя.
“Что это за бог, который заставил людей убить бога, чтобы они признали бога?” – спрашивал французский философ Д. Дидро. Но и распятие Христа ье спасло людей от смерти, болезней, страданий, голода, расовой вражды, ужасов войны и других бедствий.
Я увидел в действиях божиих не проявление высшей нравственности, а возмутительный произвол и бессмысленную нелепость. Обратил внимание и на то, что все учение церкви об аде, рае, воскресении основывается единственно на снах, сновидениях и притчах различных блаженных, юродивых, психически ненормальных.
Не менее противоречиво религиозное учение, с одной стороны, о промысле божием и предопределении, а с другой – о свободе воли. Если все от бога (“без меня не можете творить ничего”), если даже волос с головы человека не упадет без воли божией, то все, что делает человек, угодно богу. Спасение или гибель человека будто зависят от божьего предопределения. Следовательно, человек ни за что не должен нести ответственность перед богом, промысел которого управляет им. Если же человек, как одаренный свободой воли, отвечает за свои поступки, значит “промысел” божий не имеет никакого значения и нельзя, следовательно, говорить, что “все от бога”.
В процессе размышлений над “гармонией”, над “целесообразностью” мира, о чем немало говорилось в академии, предо мной снова встал навязчивый вопрос: если бог – источник
добра, то откуда же в мире зло? Откуда болезни, нищета, голод, страдания невинных детей, убийства, кровопролитные войны, стихийные бедствия? “Мы должны признать, – говорил древнегреческий философ Эпикур, – что бог или хочет удалить зло из мира и не может, или может и не хочет, или, наконец, и может и хочет. Если он хочет и не может, то он не всемогущ, то это – бессилие... Если он может и не хочет, то это свидетельство злой воли... Если он хочет и может... то почему же в таком случае на земле существует зло?”
82
 
Церковь утверждает, что источником зла является дьявол. Но дьявол-то создан богом, следовательно, сам бог является источником зла. Как видно из библии, сам бог не отрицает этого. Через пророка Исаию он прямо говорит: “Я произвожу бедствия” (Исаия, 45, 7). И действительно, достаточно прочитать с 16 по 39 стихи главы XXVI книги Левит, дабы убедиться, что ярость и жестокость бога не знают пределов. Однако церковь пытается доказать, и я этому верил, будто бедствия не есть зло, и христианская религия является основой высокой нравственности. Но возникал вопрос: почему же за десятки веков своего существования христианская мораль не устранила преступлений и пороков, хотя бы среди своих последователей? Почему и поныне верующие и особенно духовенство и монахи не отличаются высокой нравственностью?
Подобных противоречий в библии и богословском учении так много, что если бы изложить их все, то получилась бы книга, объемом побольше библии. Достаточно сказать, что при сравнении всех имеющихся 3829 рукописей библии было выявлено 150 тысяч разночтений, более 50 тысяч противоречий и несогласий, около 10 тысяч мест, которые можно толковать по-разному, кому как угодно. Об этом красноречиво говорит тот факт, что все христианские вероисповедания считают библию первоисточником своего вероучения (и даже иудеи считают таковым Ветхий завет) и между тем все они отличаются друг от друга и учением и обрядами!
Не было согласованности и в сочинениях “святых отцов и учителей” церкви, у которых я тщетно надеялся получить разъяснение многих волновавших меня вопросов. Оказалось, что и “святые отцы” не без греха: и у них были подобные расхождения во мнениях и непримиримые противоречия, как и в христианском первоисточнике–библии. Не случайно средневековый французский философ – монах Абеляр написал целую книгу о противоречиях “отцов” – церковных авторитетов – под заглавием “Да и нет”.
83
Чем же объясняются сплошные несогласия и противоречия в “священном писании”? Тем, и только тем, что составлялось это писание из различных фрагментов, написанных в разные эпохи обыкновенными смертными людьми, ставившими перед собой разные цели и задачи. Жан Мелье писал о “священном писании”: “...Вы обычно найдете гораздо больше ума, знаний, красноречия, порядка, ясности, отделанности, последовательности, точности и даже больше мудрых и солидных поучений в книгах светских философов, историков и ораторов, чем в каких-либо из этих якобы святых и священных книг, будь то ВетхиП или Новый завет, главная мудрость которых заключается в том, чтобы заставить вас верить в благочестивый вздор и исполнять суеверные религиозные обряды”.
Чтобы придать авторитет своим писаниям, авторы их нередко измышляли то или иное имя, якобы посланное от бога, и приписывали этому имени свое писание. Наличие массы противоречий лишний раз убеждает, что ничего боговдохновенного в этих писаниях нет, а содержание их свидетельствует, что нет в них ничего нового, чего бы человечество не знало. Вот почему автор того или иного фрагмента “священной книги” вынужден был сочинить что-то чудесное, из ряда вон выходящее, что привлекло бы внимание людей и произвело на них соответствую щее впечатление.
Если же на минуту допустить вмешательство “святого духа”, который по учению церкви будто бы руководил библейскими писателями, то в лучшем случае становится непонятным и необъяснимым, почему в “священном писании” имеют место разного рода нелепости.
Достаточно упомянуть, что библия со всей серьезностью повествует о том, как пророк Иона, брошенный в жертву разгневанному морю и поглощенный китом, во чреве его трое суток пел молитвы (Иона, II); как волы и овцы ниневийские постились во вретище и “крепко вопияли богу” (Иона, III, 7–8), как вавилонский царь Новуходоносор превратился в зверя (Дан., IV, 30); как молодой царь Авимелех влюбился в Сарру, одну из жен Авраама, когда ей было более 90 лет (Быт., XX), что на небе есть “источники бездны и окна небесные”, откуда льет дождь (Быт., VI–VII).
81
Достаточно сказать, что библия называет змея “полевым зверем” (Быт. II), горчицу – “деревом” (Матф., XIII, 32), зайца – “жвачным животным с нераздвоенными копытами” (Лев., XI, 6), стенной грибок – “едкой проказой дома” (Лев., XIV), так станет ясным, что библия – книга сугубо земная, человеческая и никакой божественной мудрости не содержит.
Если “святая” библия писалась по внушению самого бога, то почему же в ней масса прямых противоречий и безнравственных рассказов, например о гомосексуализме, кровосмешении, снохачестве, убийствах, грабежах и т. д.-Не случайно один исследователь библии сказал, что в моральном отношении басни Эзопа стоят несравненно выше “священных писаний”.
Следует обратить внимание на тот факт, что каждая религия имеет свои “священные писания”: у христиан библия (Ветхий и Новый завет), у иудеев – Ветхий завет, у мусульман – коран, у браманов и буддистов – Веды и Упанишады, у последователей Зороастры – Авеста и т. д. И каждая религия признает божественным только свое “писание” и отрицает “писания” других религий, признавая их выдумками люден. На самом же деле все так называемые “священные писания” – произведения человеческие, выдуманные, сочиненные и в разное время записанные смертными людьми. Это я понял ясно.
 
“РАБ БОЖИЙ” СТАНОВИТСЯ СВОБОДНЫМ ЧЕЛОВЕКОМ
 
Не спешите упрекать меня в нечестности за то, что, будучи фактически уже неверующим, я еще некоторое время продолжал служить в церкви. Душевное состояние, в котором я тогда находился, может понять только тот, кто сам пережил что-либо подобное.
85
Было бы ошибочно думать, что еще вчера человек верил в бога, а сегодня стал атеистом. Не так легко переменить даже мнение о ком-либо или о чем-либо. Тем более трудно изменить свое мировоззрение, переформировать свои убеждения, которые были идеологическим фундаментом жизни. Процесс борьбы между верой и разумом, между реальной жизнью и религиозной мистикой, процесс окончательного перехода от веры в бога к атеизму был не только продолжительным, но и поистине трагическим. Были моменты, когда я предпочитал жизни смерть. Словами трудно передать все, что я пережил и передумал в этот период.
Отбрасывая постепенно один церковный догмат за другим, я в конце концов окончательно потерял веру в божественное происхождение библии, церкви, ее таинств и обрядов, потерял веру в чудеса. Творение мира из ничего, одним только словом, всемирный потоп, остановление Солнца и Луны по слову Иисуса Навина; поглощение китом Ионы и его спасение через трое суток; претворение воды в вино; насыщение пятью хлебами пяти тысяч человек (не считая женщин и детей), воскрешение уже смердевшего Лазаря и других лиц, воскресение самого Христа–все эти и многие другие библейские чудеса превратились для меня не более чем в сказочные повествования, имеющиеся и в других религиях.
Так в поединке свободного разума со слепой верой последняя была уничтожена. Религия была разоблачена на ее же собственной почве.
Шел 1957 год... Я уже перестал увязывать богословие с наукой, косную церковность с современной действительностью Продолжал читать естественнонаучную литературу. Теперь уже, гуляя по кладбищу после богослужений, увлекался не “творениями святых отцов” или монахов-пустынников, не богословскими дореволюционными журналами, а научно-атеистическими книгами. Запоем читал и художественную литературу.
Знакомство с основами астрономиии, естествознания, дарвинизма раскрыли предо мной всю антинаучность и лживость религии. Из сочинений Л. Фейербаха, К. Маркса, Ф. Энгельса, В. И. Ленина, Г. В. Плеханова мне стала ясна сущность религии и причины, которые ее породили.
86
Рабство и крепостничество, инквизиция и монастыри, декабристы и революционеры, самодержавие и “святейший” синод предстали передо мной в совсем ином свете. Я понял, что образ Христа, формировавшийся в течение первых двух столетий новой эры, возник так же, как образ Озириса и Таммуза, Адониса и Аттиса, Митры и Диониса. Мне стали понятными причины, породившие христианскую религию, понятными стали и исторические условия, способствовавшие принятию многими веры в мессию и успешному распространению этой веры.
Я проникся твердым убеждением, что все многочисленные противоречия в библии, в учении “отцов церкви” и жизни духовенства и верующих людей имеют место потому, что христианство – такая же земная религия, как и вообще все остальные религии на земном шаре, существующие ныне и когда-либо существовавшие. Став на точку зрения материалистического понимания сущности религии, жизни человеческого общества и природы, я уяснил, что все естественные и социальные явления вызываются объективными причинами, а не зависят от воли какой-то сверхъестественной силы. Нет в мире таких вещей и явлений, которые нельзя было бы объяснить научным путем. “Чудес в природе и в истории не бывает”, – сказал В. И. Ленин. И эта истина – непреложна.
И хотя для меня уже было ясно, что религия – ложь, а истина – в науке, порвать с религией оказалось не совсем легко. Пугал завтрашний день: что я буду делать завтра? Куда пойти работать? К кому обратиться за помощью? Жива была в памяти молва церковников по случаю разрыва с религией Е. Дулумана. Тогда богомудрые отцы-преподаватели внушали нам, студентам, что в светском обществе не будет ему доверия, что на него будут смотреть, как на неустойчивый элемент; помню, даже называли его предателем. Многие верили этому вздору, и я верил, не понимая, что перемена убеждений ничего общего с предательством не имеет, упускал из виду, что ведь атеисты ведут специальную работу среди верующих, чтобы помочь им понять ложность религиозного мировоззрения и порвать с религией.
87
Находясь, как говорится, между Сциллой и Харибдой, я написал откровенное письмо ленинградскому митрополиту Елевферию. Но ответа от него так и не последовало.
Служа священником, материально я был обеспечен хорошо. Казалось бы, чего еще надо? Но это меня не удовлетворяло, ибо отчетливо сознавал, что смысл жизни заключается не только в материальных благах. Уж слишком коротка человеческая жизнь, чтобы разменивать ее на деньги. Сан священника стал тяготить меня. Чем глубже и полнее я постигал смысл своего положения, тем сильнее, болезненнее ощущал оторванность от общества, от жизни. Люди трудятся, строят новую жизнь, а я? Неужели смысл моей жизни лишь в том, чтобы совершать по “служебнику” или “требнику” то или иное богослужение? Спасение души? Но от чего и от кого спасаться? От греха? Но Христос уничтожил грех. От ада? Но ад разрушен Христом. И зачем спасаться, если, по учению церкви, Христос всех спас? А если каждому приходится спасаться своими силами, значит Христос не спас никого.
В результате раздумий над целью и смыслом жизни я убедился, что глубоко ошибся, избрав священническое поприще. Мне не давали покоя замечательные мысли М. Горького и Н. Островского, что жизнь – это величайшее благо – становится нестерпимой мукой, когда человек отрывается от народа, и, наоборот, с народом, в обществе и трудная жизнь имеет свои радости и глубокий смысл.
Не думайте, что я с целью обманывал верующих, вводил людей в заблуждение. Нет! Я сам был глубоко обманут религиозной идеологией! Я нашел себя в жестоком заблуждении, а мое положение священника волей-неволей понуждало, если не вводить в заблуждение других, то, по крайней мере, укреплять их заблуждения.
Я не мог со спокойной совестью наблюдать, как верующие люди, от старости или недугов едва передвигая ноги, тянулись в церковь, а попы, упитанные, здоровые и редко трезвые, часто с опозданием на богослужение подкатывали в автомобилях, приобретенных ими на трудовые деньги своих прихожан. Стыдно было смотреть, как дряхлые старухи или калеки на костылях и протезах до изнеможения стояли в церкви, ахая и вздыхая (православная церковь категорически запрещает сидеть в храме во время богослужения), а в алтаре церковнослужители сидели в мягких удобных креслах. Неспокойной была моя совесть всякий раз, когда богомольцы, изнемогающие после четырех-пятичасового стояния в церкви, устремлялись к трамвайной остановке, а мы, служители бога, просидевшие все это время в креслах в алтаре и проболтавшие о всяких пустяках, ехали домой в автомобилях.
Я чувствовал себя таким же тунеядцем, каких ежедневно видел перед собой, каких видел в одесском Успенском монастыре, в Псково-Печерском, в Почаевской и Троице-Сергиевской лаврах, в церквях и монастырях других городов: праздные, сытые, разгульные трутни.
И с такими людьми была связана моя судьба! Охваченный тоской и горечью, я старался не думать о том, что творилось вокруг, пытался вином заглушить сознание. Но от этого лишь тяжелела голова и сильно тошнило, а неумолимая трезвая действительность стояла перед глазами без изменений.
Помню, как на фоне подобных раздумий и настроений потрясла меня скромная исповедь одной старушки. Ей уже давно пора идти на пенсию, но она продолжает трудиться.
– Приятно, батюшка, сознавать, что получаешь копейку за труды: и для меня хорошо, и родственникам помощь могу оказывать, – нараспев говорила она из-под покрывавшей ее епитрахили.
Меня, как ножом по сердцу: дряхлая старуха видит смысл и радость жизни в труде. А я?! Мне стал ненавистен животнорастительный образ жизни, который ведет духовенство и который, в силу положения, должен был вести и я. Обильно есть, изрядно пить, без меры спать, ничего не делать; постоянно “отмечать” (как правило, пьянством и разгулом) церковные праздники, день посвящения в сан, день свадьбы, день ангела, день рождения попа, их матушек и деток; бесцельно разъезжать на церковных и собственных автомобилях или на такси за церковный счет – вот далеко не полный перечень тех “дел”, которыми духовенство любит заполнять свою улиточную жизнь.
89
 
С другой стороны, неотразимо влияла настоящая действительность, трудовая жизнь советского общества.
“Что стало бы с обществом и вообще с жизнью на нашей планете, если бы все облеклись в ризы и мантии, если бы все ограничились воздеянием рук и устремлением взоров на небо? – думалось мне. – Кто бы стоял у станков на фабриках и заводах, опускался в шахты и добывал уголь и руду, поднимался на строительные леса и строил жилища, возделывал поля, изготовлял одежду, совершенствовал технику? Кто бы занимался наукой? И справедливо ли, что всех, кто создает материальные и духовные блага для людей, но не интересуется религией, церковь называет грешниками, “нечестивцами” и предрекает им ад и муки, а тех, кто не принимает участия в общественном труде на общее благо и живет только для себя, для мнимого спасения несуществующей души, церковь называет праведными и сулит им блаженство?”
Гигантское строительство гидроэлектростанций, заводов,, шахт! Поднятие целинных и залежных земель и сбор урожаев на них! Исследование Арктики! Выдающиеся достижения советской науки! Развитие реактивной и ракетной техники, химии и медицины! Поднятие культурного и материального благосостояния рабочих и колхозников! И на этом здоровом жизненном фоне... я с библией в руках должен призывать людей к отречению от земных благ, к аскетизму, посту, молитве, слезам... Такое “служение” людям дает мне возможность жить за их счет. Как глупо, нелепо и унизительно для молодого человека XX века! Доверчивых простых людей, которые честно трудятся в меру своих сил, я должен пугать и обманывать сказками о геенне огненной, аде, злых чертях, ангелах, мстительном боге, райском блаженстве! Нет! Это не должно дольше продолжаться! Созревало решение порвать со своим сословием., порвать навсегда с религией вообще.
90
Я не знаю, есть ли что-либо более трудное и невыносимое, чем душевный разлад, чем сознание, что служишь делу, которое не только отвергнуто разумом и сердцем, но и которое наносит вред обществу? Как нужна была мне моральная поддержка, товарищеское участие! И я нашел эту поддержку вне церковного мира. Я написал давно порвавшему с религией Е. Дулуману, члену Киевского общества по распространению политических и научных знаний. Писал, и не верилось, что он захочет связываться со служителем культа. Но опасения были напрасны. Он ответил теплым письмом, и между нами вновь завязалась регулярная переписка.
20 июля 1957 года меня вызвали в епархиальное управление и сообщили, что я включен в состав группы от ленинградских церквей на VI. Всемирный фестиваль молодежи и студентов в Москве для встречи с молодыми христианами – участниками фестиваля. Перед отъездом в Москву в актовом зале духовной академии нас собрали на инструктаж. Среди других был задан вопрос: как правильно ответить гостям, если они спросят, как мы, богословы, относимся к учению марксизма-ленинизма? И профессор академии Л. Н. Парийский без обиняков заявил с кафедры:
– Отвечайте так, как оно есть на самом деле: учение марксизма-ленинизма мы отрицаем, ибо оно противоречит церковному учению о мире, человеке и религии.
Встреча с молодыми христианами состоялась в г. Загорске (под Москвой) в Троице-Сергиевской лавре, где помещается Московская духовная академия. Эта встреча лишний раз засвидетельствовала, что религия не может быть объединяющим началом для народов и что до настоящего времени она разобщает людей. Чувствовалось единство, когда речь шла о братетве, мире и дружбе. Но как только начались разговоры о вере, о боге, о догматах, сразу же произошло разделение на православных, католиков, лютеран, англикан, баптистов и т. п.
Здесь же на фестивале я встретился с Е. Дулуманом, которого предварительно известил телеграммой, что буду в Москве. Несколько откровенных бесед с ним очень помогли мне.
91
Очень трудно было вытряхнуть из сознания остатки религиозной, страшно липкой трухи. Кое-что еще удерживало меня от решительного шага. Например, временами тяготела надо мной идея бога (не библейского, нет, а какого-то непонятного, вселенского духа); долгое время жаль было расставаться с основной религиозной идеей о вечности и бессмертии человеческого духа; не мог согласиться с теми, кто чернил образ Христа (хотя и знал уже, что это образ неисторический); казалось непонятным, почему в школах учащихся знакомят с мифами Греции, Рима, а с библейскими мифами – нет. И Е. Дулуман в своих письмах терпеливо и убедительно разъяснял мне, умно и понятно отвечал на задаваемые вопросы.
О моей переписке и встрече с Дулуманом на фестивале стало известно в епархиальном управлении. Меня вызвали туда. Секретарь митрополита протоиерей С. Румянцев расспрашивал меня о Дулумане, а затем и о моей переписке с ним.
То ли в наказание, то ли для испытания меня командировали на две недели в глухой хутор Зажупанье Осьминского района, находящийся в 70 км от железной дороги. Была осень, ежедневно шли дожди. Сообщение с хутором затруднилось. Весь в грязи, измученный, через двое суток я добрался до хутора, где в Михайловской церквушке (священника там не было уже с год) я должен был совершать требы и богослужение. На службе присутствовало пять-десять старух и столько же детишек, а иногда, кроме меня, сторожа и старостихи, никого не было. Я чувствовал себя как в ссылке. Тоска, снедающая тоска не оставляла меня с раннего утра и до поздней ночи. Жил один в большом пустом церковном доме. Ночью было жутко.
– Как вы смотрите на то, что священники жили раньше и теперь живут богато, роскошно, не как миряне? – спросил я Как-то Иустинию Ивановну, старостиху Зажупанской церкви.
– На то они и батюшки, чтобы лучше нас, мирян, жить, – ответила она.
“О святая простота!” – подумал я, и мне стало жаль ее, жаль доверчивых простых людей. А сколько есть их на свете, таких простецов!
92
Они верят, что духовенство в самом деле верит в бога, не подозревая, что священнослужители в абсолютном большинстве только притворяются верующими. Ризы, мантии, рясы, кресты, бороды, длинные волосы и богословствование – это лишь ширма, за которой они скрывают свое подлинное лицо. Да ведь попам-то невыгодно обнаруживать свое неверие, как не выгодно это было и князьям, и царям, и буржуям, которые считали, что “религию нужно сохранить для народа”, ибо видели в ней узду, а не что-то божественное. Попы молятся напоказ, для людей – этим ведь живут. А на самом деле они, в основном, – рясоносные безбожники. Посмотрите, как боль* шинство из них ведет себя в алтаре, послушайте, о чем говорят, какие рассказывают анекдоты. Конечно, нет правил без исключений: порядочный священник, искренне заблуждающийся, является именно исключением в церковном мире.
Вернулся я из Зажупанья в Ленинград с окончательно созревшим решением порвать с религией. Я отдавал себе отчет о том, что ломка сложившихся устоев жизни не пройдет безболезненно. Еще в 1952 году поступок Е. Дулумана я считал смертным грехом. Тогда я был еще одиноким, а сейчас у меня семья: жена, двое маленьких детей, престарелая мать, недавно только пережившая трагическую смерть зятя – тоже священника. Однако я чувствовал готовность окончательно пор' вать с церковью –это было требование разума и совести. Как и следовало ожидать, в семье мое намерение было встречено с ожесточением. Домашние стали запугивать, что если я брошу священство, то меня, не имеющего никакой специальности, нигде не примут на работу, будут осмеивать, колоть прошлым. На помощь были призваны значительные силы в лице родст^ венников. и близких к нашей семье церковников. Отцы иереи, бывшие мои друзья, убеждали остаться и, если нет больше веры, ходить к престолу, как к станку (разницы, дескать, нет, но только у престола денежнее). Я отбивал одну идеологическую атаку за другой. Затем служители престола начали внушать жене, что за моим разрывом с религией скрывается намерение бросить семью на произвол судьбы.
– Только ты можешь удержать его от этого рокового шага, – сказали они ей.
93
И она принимала все меры к тому, чтобы удержать меня в священстве. Я всячески убеждал жену, что порвать с религией – это вовсе не значит отказаться от семьи. Очень тяжело было видеть слезы на глазах моих домочадцев. Плакала мать, плакала жена, плакали ее родители, а с ними и малыши, не понимавшие ничего, но охотно поддерживавшие общий плач. Все убеждали меня, что мой атеизм – временное искушение, напущенное на меня дьяволом. Нередко и мои щеки бороздили слезы. Именно в этот период ломки привычек и порядков по-церковному сложившейся семейной жизни я всем своим существом ощутил страшную тяжесть религиозных уз, с пеленок сковавших меня по рукам и ногам. Сколько усилий надо, чтобы разорвать эти тяжелые узы! Но я непременно должен их разорвать! Казалось, не было в мире силы, которая могла бы удержать меня в тенетах религии хотя бы еще один день. 11 февраля 1958 года я окончательно и открыто порвал с религией.
 
ПРОШЛОЕ ОСТАЛОСЬ ПОЗАДИ
 
Трудным и сложным был мой путь от религии к атеизму. От веры к неверию я прошел через фанатизм, сомнения и колебания. Пройдя все стадии религиозного развития – воспитание, образование и служение священником, – я на основании собственного опыта могу сказать, что религиозная идеология вредна не только потому, что она в корне ложна, не содержит в себе ничего научного, но и потому, что она своей мистикой, вероучением и рабской моралью психически калечит человека: засоряет его ум, притупляет чувства, расслабляет волю.
Эта религия психически искалечила семинаристов В. Трутнева, В. Васильева, Н. Миронова, М. Малолетнего, И. Маханьковского, В. Паламарчука и других. Это религия довела до сумасшествия семинаристов П. Карпенко, Д. Туркомана, А. Данильца и других, не говоря уже о многочисленных юродивых, “порченых” женщинах, стремившихся угодить богу и просиживавших ночи над “Апокалипсисом”.
94
Это религия доводила и доводит людей до психической ненормальности, до состояния умопомешательства, до изуверства, когда в состоянии экзальтации они кричат, скачут, бьются о землю, истязают себя, приносят в жертву богам отдельные члены своего тела, своих детей или самих себя. Это религия довела супругов Бородиных из деревни Глазатово Кашинского района Калининской области до изуверского убийства своего восьмилетнего сына, “чистую душу” которого отец с матерью принесли в жертву своему искони кровожадному богу.
Не секрет, что религия манит к себе своими обещаниями вечной жизни, своей мнимой таинственностью.
Церковь категорически утверждает (и я этому верил), будто религия вечна, будто есть у человека какое-то врожденное религиозное чувство. И только уже будучи священником, я узнал, что это утверждение противоречит научным данным. Я узнал, что, как и всякая идеология, религия, ее культы и учреждения – явление историческое, преходящее, возникающее и отмирающее при определенных общественных условиях. В течение начального периода человеческой истории люди долгое время не знали никакой религии. Появление религиоз'ных представлений в первобытном обществе стало возможным с развитием мышления и членораздельной речи. Примитивная религия дикаря заключалась в поклонении вещественным предметам, в олицетворении сил и явлений природы, в одухотворении всего окружающего. “Религия, – писал Энгельс, – возникла в самые первобытные времена из самых невежественных, темных, первобытных представлений людей о своей собственной и об окружающей их внешней природе”.
В период родового строя каждый род имел своих духобогов. С объединением родов в племенные группы объединялись и родовые божества. С расслоением доклассового общества на богатых и бедных, на рабовладельцев и рабов изменялись и религиозные представления. По образу и подобию земных правителей создавались всемогущие боги, управляющие природой, страной и общественной жизнью.
95
В обществе выделилась целая каста служителей религиозного культа, связанная якобы с богами, но на самом деле – с эксплуататорскими классами, выполняющая якобы волю богов, но на самом деле – волю богачей эксплуататоров.
В классовом обществе религия приобретает разнообразные формы, но христианская церковь учит, будто бы начальной формой религиозных верований был монотеизм, то есть вера в единого бога, и что монотеизм сохранялся только в среде иудейского, “богоизбранного” народа. Это неверно, ибо противоречит всем данным истории и этнографии. Эвгемер, древнегреческий писатель IV–III вв. до и. э., уже правильно понимал причины возникновения монотеизма, когда говорил: “Боги – это цари, обожествленные людьми”.
Монотеизму (единобожию) предшествовал политеизм (многобожие), переходной же ступенью явился генотеизм, то есть возвышение среди множества богов одного главного и наиболее сильного бога, вокруг которого был сосредоточен религиозный культ. В период централизованных деспотических монархий древнего мира, например в вавилонской религии, имеются уже представления, что бог Мардук есть всеобъемлющее и могущественное божество, а все другие духи и боги – исполнители его воли. Таким же отражением деспотической организации явился и бог древнего Израиля – воинственный и мстительный библейский Ягве. Древние евреи поклонялись Ягве как своему богу и верили, что существуют и другие боги. Ветхий завет почти на каждой странице предупреждает верующих не служить “иным богам”, а только Ягве. Это был период генотеизма. И только на более поздней стадии своего развития, когда окончательно выработался культ единого бога Ягве, иудейская религия стала монотеистической. Единый бог являлся копией деспота – царя. Энгельс по этому поводу сказал: “...единый бог никогда не был бы осуществлен без единого царя...”
Да и в самом тексте библии имеется много аргументов против иудейского монотеизма.
96
Например, еврейское слово “элогим” – боги (множ. число), – которое очень часто встречается на страницах библии, говорит о том, что и евреи, как и все другие древние народы Востока, верили во многих богов. Начальные слова библии на еврейском языке тоже говорят об этом: “В начале сотворили боги небо и землю” (Бытие, I, I). Или: “И сказали боги: сотворим человека по образу нашему и по подобию нашему..-” (Бытие, I, 26). “И сказал Ягве элогим (то есть “Ягве богов”, по-русски переведено – “господь бог”): вот, Адам стал как один из нас...” (Бытие, III, 22). И так далее. Христианские переводчики сознательно перевели и переводят слово “элогим” – боги – единственным числом – бог. Позже церковь увидела в этом “элогим” намек на христианскую “троицу”. Однако и христианский монотеизм весьма относителен, так как культ трех личностей бога, культ богородицы, духов, святых приближает его к политеизму.
Ничего этого я тогда не знал. Ни в семинарии, ни в академии об этом вообще не говорят. Узнал позже, а до того слепо верил.
Ужасаюсь, когда вспоминаю, что не верил я в вечность мира, в вечность материи, но в вечного бога верил; в бесконечность Вселенной не верил, а в бога бесконечного верил; без сомнений верил, что бог вылепил мужчину из “праха земли”, а женщину – из выломанного у мужчины ребра, и не верил, что человек произошел естественным путем от низших существ в результате длительной эволюции и выделился из мира животных благодаря труду.
Опыт подсказывает, что человек верит только в то, чего не знает, чего не представляет себе ясно, чего не понимает. Понимает человек – значит, знает. Никогда знание не называют верой. Вот почему исповедующие ту или иную религию называют себя верующими. Они ничего не хотят знать – они верят... Впрочем, если бы они были последовательны, то им надлежало бы отвергнуть веру. Ведь по учению церкви бог создал человека по образу и подобию своему, а бог все знает, а не всему верит; следовательно, и человек, как образ и подобие бога, должен не верить всему, а знать все. А попы учат наоборот:
97
“Если бы церковь говорила, что не кит Иону, а Иона кита проглотил, то и тогда следует верить”. Церковь не заинтересована, чтобы ее чада имели знания. Она стремится удержать их в вере, а для этого преподносит им якобы непостижимые догматы, фактически же – абсурдные вымыслы. Разум не принимает догматов: они необъяснимы,непонятны, лишены здравого смысла. Догматы не подлежат критике, не терпят возражений, принимаются единственно на веру. Действительно, как понять, что бог один, а имеет три лица, не слитные, но и не раздельные? Как понять, что бог–дух, а творит материальный мир и имеет даже плоть и кровь, которыми верующие причащаются? Как понять, что смертная девушка-еврейка из Назарета, шестнадцатилетняя Мария, от голубя рождает бога непорочно, оставаясь девою и после рождения? Как понять, что бог себе в жертву приносит сына своего единородного, то есть самого себя–ведь три лица нераздельны?! Как понять, что бог – вечный, вездесущий, бессмертный дух – страдает, умирает, помещается в гробу, затем воскресает, ест жареную рыбу и пчелиный мед, беседует? Все это абсурдно, дико, непонятно. Ни один богослов не понимает и не может объяснить этот абсурд. Тертуллиан, учитель церкви III века, откровенно признавался, что он верит в христианское учение потому, что оно абсурдно. “Верую, ибо нелепо”. А о Христе он так говорил: “Сын божий был распят – не стыдимся, хотя это постыдно; сын божий умер–вполне верим этому, ибо это нелепо; погребенный воскрес – это верно, ибо это невозможно”.
Вера в бога, ангелов, дьявола, чертей бытует там, где нет знания вообще или где недостает знания. И я веровал, когда не знал. Я надеялся, что религия, вера даст мне объяснение и ответы на запросы разума. Но обманулся! И я сказал: “Я не знаю, но должен знать”. Я узнал, правда, еще очень немного, но, когда верил, не имел, можно сказать, никаких знаний. А узнав, не мог оставаться верующим, не мог оставаться поклонником христианства, не мог оставаться сторонником религии. Узнав, я выступил против того, чему поклонялся, и поклонился тому, чего прежде не знал. Религиозная вера в моем мышлении на долгие годы загородила дорогу познанию, усыпляя разум церковными невежественными объяснениями и ослабляя волю требованием смиренного преклонения перед мнимыми сверхъестественными силами. Истину я пытался найти в религии – в этом моя трагедия.
Теперь я знаю, что в мире нет непостижимых тайн, которыми с детства так усердно запугивали меня родители, старухи, попы, монахи, богомудрые “отцы” в духовных учебных заведениях. В мире осталось еще много непознанного. Кстати, многое из этого непознанного непознано по вине самой религии, по •вине ее служителей и поклонников. Сколько тысячелетий различные религии в лице своих служителей не только яростно защищали свое лжеучение, но и вели жестокую борьбу против науки, ученых, мыслителей, сильно тормозя развитие научной мысли.
Редко кто из попов насилует свою волю и разум и верит в догматический абсурд. Да и верующие в наше время уже не те, что были когда-то: они верят, верят, а иногда и сомневаться начнут.
– Как можно представить голубя третьим лицом троицы? Ведь бог – дух, следовательно, бог-отец – дух, бог-сын – дух, –но при чем тут еще какой-то дух-голубь? И почему богу-духу посвящен церковью в году один день, а богу-отцу ни одного дня •не отведено? – спрашивали меня одни верующие.
– Как это Мария осталась девою после родов? Непорочною?! Но ведь она естественно родила и носила в утробе девять месяцев? И почему Иосиф именуется в евангелиях мужем Марии, а она –женою Иосифа? Откуда у Иисуса Христа братья по плоти? Почему ангел благовествует Марии якобы двадцать пятого марта, а Иосифу – когда уже видна была беременность и Иосиф хотел Марию прогнать как неверную жену? •Почему ангел или Мария раньше не поставили в известность Иосифа? Почему является ангел во сне? – спрашивали другие мыслящие люди.
Некоторые верующие отрицали посты, установленные церковью, грубое представление ада, осуждали присутствие бога при брачном ложе, возмущались, что Христа изображают голым.
99
 
На основании церковной практики я убедился, что, за исключением редких единиц, верующие – старые и престарелые – очень поверхностно знакомы с учением религии. Молодежь же наша в подавляющем большинстве своем не знакома с религией совершенно и не интересуется ею. Сохранению религиозных верований способствует сила сложившейся привычки, авторитет старших в семье, а также слабость культурной и антирелигиозной работы. Простые верующие считают себя христианами больше по традиции, нежели по убеждению. Все верования их заключаются в исполнении внешних обрядов, а не в понимании догматов и канонов. Они не знают разницы между иноверцами, не знают толком даже своей веры, истории праздников, которые они празднуют (например, ко дню мучеников Маккавеев приурочивают освящение мака), не знают смысла обрядов, но считают своим долгом ненавидеть верующих других религий, сделать им зло, веря, что этим служат своему богу.
Вера их заключается в боязни ада и черта, добродетель – в ненависти к иноверцам (вопреки евангельскому завету “оттрясите прах от ног ваших, если вам не поверят”), в ненависти к материалистической науке.
Мне приходилось слышать, как некоторые молятся. Вместо слов “при Понтийстем Пилате” произносят в молитве: “примостимся стреляти”; вместо “избави мя от лукавого. Яко...” произносят: “Избави меня от лукавого Якова...”, вместо “Отче наш, иже еси на небесех” – “Очи наши женися на небесах” и т. п. Как правило, во время молитвословий шепчутся между собой, говорят о самых обыденных вещах: о рынке, о скандалах соседей или о чем-нибудь в этом роде.
Невежество верующих в религиозных вопросах напоминает того средневекового монаха, который, читая в псалтири латинское слово maria (то есть моря), принимал его за имя девы Марии и истово осенял себя крестным знамением. Одна верующая, зная заповедь о непрелюбодеянии, так оправдывала свою связь с диаконом, которого другие называли блудником:
100
“Ведь он не со всеми, а только со мной сожительствует. Какой же он блудник? Блудник тот, кто со многими...”
Начиная с глубокой древности церковники систематически ограждали себя каноническими правилами, что-де никто не должен осуждать священников, все должны слушать их во всем и т. п., потому что они – слуги самого бога, его ставленники на земле. Но верующие теперь мало обращают внимания •на эти правила: по заслугам осуждают поступки попов, жалуются на них, крепко ругают, иногда не прочь и отколотить. Например, в одном из приходов Черниговщины верующие хотели остричь попа Феодосия Хоменко; на Смоленском кладбище в Ленинграде верующие несколько раз собирались избить протоиерея Павла Тарасова, но всякий раз ему удавалось бежать. На Одесщине дьячок, не побоявшись канонических правил, подсыпал отравы в “кровь господню” и отравил попа Очеретько. На суде дьячок заявил, будто хотел испытать силу слов Христа, якобы сказавшего, что “если даже что смертное выпьют, не повредит” верующим в него (см. Марк, XVI, 18). Значит, или слова Христа лживы, или поп был неверующим. На Ростовщине дьячок в алтаре перед престолом размозжил череп попу за то, что тот соблазнил его жену.
С полной уверенностью могу теперь сказать: такого христианства, каким его тщатся изобразить церковники, нет! Нет его в практической жизни человека, и, как свидетельствует история, никогда не было. Христианство живет только в церковных книгах и в устах церковников. Слова же и дела их расходятся до бесконечности.
О библии, о евангелиях большинство верующих имеет самые смутные понятия. И тем не менее распространяют молву, что библия – книга святая, богомудрая. Иллюстрацией к тому, какое понятие у верующих о библии, может быть следующий случай. В Соликамске в недавнее время служил диакон Лука Петренко. Как-то на “страстной седмице” после дневного богослужения зашли к нему в церковную сторожку несколько богомолок:
101
– Спасибо, спасибо, отец Лука! Не даром, знать, вы закончили семинарию – свое-то евангельице нам написали.
– Какое евангелие? –удивился тот.
– Да как же? Ведь вы сегодня все время провозглашали: евангелие от Луки да от Луки. Разве то не ваше?
Диакон, с трудом удерживаясь от смеха, ответил:
– Да ведь я читал евангелие от Луки-апостола, который написал одно из четырех евангелий.
– Вот как! А мы-то думали... ну, простите нас грешных... Мы, темные люди, по простоте своей не ведали...
Если верующие считают библию богомудрой книгой, данной якобы богом для постоянного руководства в жизни, то почему они не исполняют предписаний ее? Например, библия требует “не сотвори себе кумира”, а верующие почитают иконы и статуи; советует не заботиться о завтрашнем дне, а верующие заботятся даже о вечности; заботятся они и о “спасении души”, тогда как библия говорит: “Кто станет спасать душу свою, тот погубит ее...” (Лук., XVII, 33). Библия советует не собирать себе сокровищ на земле (Матф., VI, 19), не есть зайца (Левит, XI, 6), не есть свинины (Лев., XI, 7–8), не стричь голову кругом и края бороды (Левит, XIX, 27), не зажигать свет в субботу... Библия авторитетно поучает, где надо устраивать уборные и как испражняться (Втораз., XXIII, 13–14); советует разрушать дома, на стенах которых появился стенной грибок, и весь стройматериал выносить за город (Левит, XIV); советует ежегодно в пустыню высылать с нарочным “козла отпущения” (Левит, XVI, 21), праздновать субботу, есть саранчу (Левит, XI, 21)... Причем все эти законы якобы продиктованы богом для верующих на “вечные времена”. Но кому же из верующих придет в голову исполнять все эти библейские предписания?! С другой стороны, они исполняют то, чего в библии и в помине нет: на каком-то основании они не едят яблок до 19 августа, освящают мак 14 августа, на могилки носят кутью, яйца, куличи...
 
102
Верующие доверяют библии и основывающейся на ней христианской религии! Но большинство церковников, проповедуя своей пастве библейские “истины”, сами посмеиваются над ними.
 
ПРЕДОСТАВЬТЕ МЕРТВЫМ ПОГРЕБАТЬ СВОИХ МЕРТВЕЦОВ
 
На фоне нашей действительности я отчетливо увидел, что церковное вероучение и нравоучение чужды современному советскому человеку. Чтобы спасти христианскую мораль, церковники всеми силами стараются согласовать ее с современной действительностью. Они вынуждены подновлять дряхлые и абсурдные догматы, прибегая даже к лицемерию.
Помню, у одной верующей женщины в Ленинграде тяжело заболела восемнадцатилетняя дочь. Мать была в отчаянии. В своих молитвах она дала обет, что отдаст дочь в монастырь, если бог пошлет ей выздоровление. Девушка выздоровела, как выздоравливают тысячи других больных. Но верующая мать увидела в этом “чудо” и действительно поместила свою дочь в Пюхтицкий женский монастырь. Не напоминает ли обет этой христианки обет Иеффая, принесшего в жертву богу свою единственную дочь? (Судей, XI). Прошло два года. Молодая девушка поняла бессмысленность своего пребывания в монастыре, но решительно уйти оттуда боялась. Она со слезами умоляла свою мать забрать ее домой, позволить жить как все живут. Но мать не разрешила, а усердно молилась, чтобы бог удержал свою жертву в монашеской келье, ибо в противном случае нарушится данный ею обет. Кроме того, мать боялась, что дочь выйдет замуж за юношу, которого она не хотела видеть своим зятем. Эта богомолка просила отслужить молебен, чтобы бог не допустил исполнения желаний ее дочери. Как человек, я глубоко осуждал поступок матери, ее безумный обет, но, как священник, не мог высказать ей этого и должен был говорить шаблонное церковное мнение: мол-де всевышнему угодна такая щедрая жертва, ибо она спасительна как для души дочери, так и для души матери, не поскупившейся отдать своему богу единственную любимую дочь.
103
 
Такая раздвоенность между моими, по-новому уже складывавшимися убеждениями, и положением священника причиня' ла мне большие моральные страдания.
Безжизненность и косность своего верования, бесплодность церковных молитв и постов в наше время прекрасно сознают и сами церковники. Мне вспоминается день запуска в космос первого искусственного спутника Земли. Все библейские чудеса, вместе взятые, показались жалкими и наивными в сравнении с этим беспримерным подвигом наших ученых.
– Пожалуй, “молитвами, бдением и пощенпем” ученым не удалось бы совершить такого всемирного чуда! – справедливо заметил в тот день диакон Иван Шашков.
Некоторые же священники, пытаясь в проповедях дать богословское обоснование этому событию, говорили, что бог, мол, дал ученым разум, и они создали искусственный спутник. Но тут они явно отступали от богословия. Ведь по церковному учению, бог дает мудрость и посылает благодать только людям верующим в него и пребывающим “в законе его день и ночь” (Псалтирь, псалом I). О том, что советские ученые далеки от этого, говорить не приходится.
Как я уже упоминал, среди знакомых мне служителей культа и учившихся в духовных учебных заведениях было много маловерующих, а то и вовсе неверующих. Многие из семинаристов и студентов духовной академии стыдились своего звания, всячески скрывали от посторонних и даже от знакомых, где они учатся. Так, Григорий Онищенко учился в духовной семинарии, затем в академии и не только знакомые и родственники, но даже его мать не знала об этом. Когда летом 1954 года студент духовной академии Владимир Шуста побывал в Бахмаче у Григория Онищенко, последний при встрече прежде всего попросил Шусту никому не рассказывать, где они учатся.
– А чтобы косвенно не выдать, ты, Володя, не молись и не крестись, мама не знает, где я учусь, – попросил Онищенко. – Я ей и всем своим говорю, что учусь на прокурора. И ты говори так.
104
 
Волей-неволей довелось Шусте несколько дней не молиться и не креститься.
В целях маскировки многие священники, монахи и даже архиереи вне церковной ограды ходят без ряс: в плащах, в костюмах, в толстовках с поясом. Научились маскировать и прически: под косичками подстригают волосы под польку. Когда косички прячут под шляпу, “полька” устраняет всякое подозрение. Некоторые просто-напросто отрезают волосы. Помнится, еще будучи студентом, ехал я в Одессу на зимние каникулы в одном вагоне с иеромонахом Серафимом Головенко. Двое суток он, бедняга, не снимал с головы шапки, даже спал в ней. А вернулся с каникул с подрезанными волосами, за что получил строгий выговор от инспектора Парийского. Обрезал волосы и иеромонах Игнатий Возняк. Боясь выговора, он солгал инспектору, сказав, будто во время богослужения нечаянно волосы загорелись от свечи и пришлось их доровнять. Вероятно, отец Игнатий обман не считает за грех, если это ему выгодно.
В свою очередь преподаватели из духовенства подделываются под светских профессоров. Так, упоминавшийся уже ректор семинарии протоиерей Василий Кремлев просил семинаристов при встречах с ним на улице называть его Василием Петровичем, а не отцом Василием. Даже его родственники не знали, что с 1944 года их Василий Петрович не в медицинском институте профессорствует, как он им говорил, а является служителем культа. В 1957 году во время VI Всемирного фестиваля, будучи в г. Загорске, мы с диаконом Шашковым зашли на квартиру к протоиерею Ивану Степановичу Козлову, бывшему преподавателю Ленинградской духовной академии, а затем преподавателю Московской духовной академии.
– Здравствуйте, матушка, – обратились мы к жене Козлова. – Отец Иван дома?
Она ответила на наше приветствие, а затем понизив голос сказала:
105
– Прошу вас называть меня не матушкой, а Пелагеей Ивановной, а отца Ивана –Иваном Степановичем.
Заметив наше смущение она, пытаясь объяснить, в чем дело, добавила:
– Видите ли, наши соседи не знают, что отец Иван – священник. И это лучше...
– Трудно скрыть, ведь ряса выдает.
– А рясу он носит только в стенах академии, когда у него уроки. А так ходит без рясы.
Священники не считают грехом скрывать правду, дескать, “ложь во спасение” оправдана церковью. Долгое время в Лесном (Ленинград) служил в церкви иеромонах Павел Лигор. Долгое время носил он монашеское одеяние и верующие с благоговением смотрели на него, как на “ангела во плоти”. Но, как выяснилось, этот “ангел во плоти”, вопреки монашескому обету безбрачия, около 20 лет состоял в тайном браке и имел уже троих детей. Волей-неволей пришлось высшему церковному начальству лишить Лигора монашеского звания и низвести его на положение псаломщика.
В данное время многие священнослужители стараются скрыть свое неверие. Они преследуют одну цель: удержать в лоне церкви остатки верующих, на средства которых они живут. Но верующих становится все меньше и меньше.
– А что мы будем делать, если перестанут ходить к нам в церковь? – спросили протоиерея М. Ипатова.
– К нам бы не ходили, нам бы носили, – ответил он.
Еще откровеннее ответил на этот вопрос протоиерей
П. Маслов:
– Да, конечно, людей верующих становится меньше: одни умирают, другие отступают от веры, а на молодежь надеяться не приходится. Но на наш век дураков хватит.
И многие с ним согласны. Они прекрасно знают, что религия со всеми ее атрибутами антинаучна и нелепа. По разным причинам они не порывают с религией: одних удерживает ложный стыд, других–материальная обеспеченность; третьи – просто бояться изменить привычное течение жизни.
106
Мне хочется напомнить этим людям слова великого русского мыслителя Белинского, который говорил, что лучше умереть с голоду, чем торговать своими убеждениями.
Где вы сейчас, бывшие мои однокашники и сослуживцы? Предоставьте мертвым погребать своих мертвецов! Выходите на светлый путь настоящей трудовой жизни! Помните, что честно служить своему народу – никогда не поздно! Будьте откровенны и скажите во всеуслышание, что религия – пережиток прошлого, она вредна, ибо является формой духовного гнета. Быть может, она вас и не угнетает, ибо вы не верите в божественность ее происхождения. Тем легче вам отойти от нее! Но вы не можете отрицать бесцельность того образа жизни, который вы ведете.
Сознают косность христианского вероучения и простые верующие. Однажды на исповеди верующая женщина жаловалась на свою судьбу, на отсутствие квартиры. Исходя из христианского учения, я указал на евангельский образ Христа, что-де он терпел все и тоже “не имел, где голову подклонити”.
– Так что, по-вашему, я должна бродяжничать?–спросила она меня взволнованно. – Христос терпел, ибо был “сын божий”, а я человек и хочу жить по-человечески.
Просмотрев по телевизору кинофильм “Сотворение мира”, одна пожилая религиозная женщина сказала:
– Видно дело, что нет никакого бога на свете. Ну разве, если бы он был, потерпел бы такую насмешку над собой?
– Я давно сделала заключение, что бога нет, что все от людей, – добавила ее соседка. – Смотрите: одни выдавали
Киево-Печерскую лавру за святыню, где на каждом шагу творятся чудеса, а другие сделали из нее антирелигиозный музей – и чудеса как ножом отрезало.
Православная церковь всегда стремилась не столько к интеллектуальному, сколько к чувственному воздействию на верующих. Вот почему она уделяет большое внимание богослужению, молитвословиям, обрядам и всегда подчеркивает превосходство “смиренной веры” над “дерзновенным разумом”.
107
При всей своей сложности, громоздкости и скучном однообразии христианское богослужение, таинства, обряды и церковные предметы не содержат в себе ничего сверхъестественного и никакой “благодатной силы”. То, что совершает служитель культа в церкви, с одинаковым успехом может совершить в театре любой артист, с той только разницей, что последний сделает это более осмысленно и красиво. Но как в первом, так и во втором случае не будет никакого присутствия “божественной благодати”.
Что же может быть сверхъестественного в “теле господнем”, которое делается из просфорки, изготовленной смертной женщиной из обыкновенной муки? Ничего! Или что может быть сверхъестественного и непостижимого в “крови господней”, изготовляемой из кагора крепостью 16° с примесью обыкновенной воды?!
Абсурд богоедства в “таинстве” причащения образно выражен в одном рассказе. Дело было в конце прошлого столетия. Католические священники уговорили пленного турка Мустафу, находившегося в Париже при русском генерале, принять христианство. Они обещали ему рай в будущей жизни и много вина – в настоящей. После того как Мустафу познакомили с основами христианства, крестили и причастили, ксендз решил проэкзаменовать турка в знании христианских догматов.
– Сколько существует богов, Мустафа? – начал тот душеспасительную беседу.
– Ни одного, – отвечал турок.
– Как ни одного? – закричал ксендз.
– Да так, – ответил новообращенный. – Вы мне все время твердили, что существует один бог, а я его съел.
Как и восемнадцать веков тому назад, современная церковь по-прежнему призывает верующих к культовой мистике, к постижению бога “внутренним оком”, рекомендует изучать “творения” всяких ростовских, задонских, кронштадских “чудотворцев”, аскетические записки различных египетских пустынников и византийских монахов, молиться им и созерцать их лики на иконах.
108
Такой мистический призыв к уходу от настоящей действительности не может найти широкого отклика в сердцах советских людей.
Советская наука, достигшая невиданных доселе высот, создавшая искусственные спутники Земли и Солнца, проложившая путь с Земли на Луну, давшая народному хозяйству нашей страны совершенные машины, не оставляет места для сверхъестественного. Она занимается познанием действительности, очищая умы от религиозных призраков и иллюзий, которые еще до сих пор мешают некоторым людям, к которым имел несчастье принадлежать и я, идти в ногу с современной жизнью.
Глубоко ошибаются те, которые думают, что религия в настоящее время расширяет свое влияние и будет существовать даже при коммунизме. Они напрасно льстят себя этой надеждой. У религии нет будущего, ей не вернуть свою былую славу, не завладеть вновь умами большинства людей. Триумфальным шествием идет по земле учение марксизма-ленинизма. Оно побеждает каждый день, каждый час и не за горами то время, когда весь мир будет свидетелем его полного торжества. А это значит, что все люди станут полными хозяевами своей жизни и для религии не будет места на земле.
Мне хочется предупредить тех, кого еще не коснулся религиозный опиум: ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах не давайте уловить себя в сети церковников и сектантов. Помните, что все прогрессивные люди всегда были атеистами и боролись с религией.
Тем, кто колеблется между религией и атеизмом, советую: смело избирайте последний. Свободный от политического и церковного гнета советский народ без “помощи божией” сделал для счастья Родины за 40 с лишним лет неизмеримо больше, чем церковь и “венценосные помазанники” с “помощью божией” за десятки веков. Смотрите вперед, стремитесь в будущее! Не цепляйтесь за религию – этот пережиток прошлого.
Лично для меня разрыв с религией явился началом новой, осмысленной жизни. Я будто проснулся от тяжелого, кошмарного сна. Сейчас вокруг меня бьет ключом жизнь активных строителей коммунистического общества, и я безгранично рад, что теперь нахожусь в их строю.
109
 
Верующие вслед за церковниками любят уподоблять человека, освободившегося от религиозных предрассудков, сказочному Иуде-предателю. Но если бы они без предубеждения поразмыслили над этой легендой, то и здесь нашли бы нелепость и противоречие. Если допустить, что все было так, как рассказывает евангелие, то сразу обнаруживается неумение Иисуса Христа разбираться в людях. Он избрал не тысячи и не сотни, а всего-навсего 12 учеников и избрал так неудачно, что среди них были: неверующие, вор и предатель. Как не везет все-таки бедным богам: ветхозаветный бог-отец, создавая ангелов, не знал, что создает своего вечного врага – дьявола; а новозаветный бог-сын, избирая себе учеников, не знал, что среди них есть будущий предатель. Если же бог для удовлетворения своего “правосудия” заранее запланировал жестокую казнь и страдания сына своего “единородного”, а Иуде было предопределено выдать его, то Иуда тут не виноват. Кстати, церковь не только не скрывает, но, наоборот, доказывает, что о страданиях бога Иисуса и о предательстве Иуды якобы заранее было предсказано пророками. Значит, Иуда стал орудием исполнения предсказаний и “предначертаний” божиих. За что же винить Иуду? За то, что по воле бога-отца он предал Христа на страдания, которыми якобы все человечество искуплено от греха? Значит, и Иуда имеет заслуги перед богом и тоже спасен страданиями Христа. Ведь если бы Иуда не предал Христа, то не совершилось бы распятие и “искупление”...
Кроме того, евангельская легенда о Христе и предательстве Иуды имеет внутреннее противоречие. В евангелиях повествуется, будто Христос в течение своей жизни на земле совершал различного рода чудеса, неоднократно выступал в иерусалимском храме и еврейских синагогах, чудесным образом кормил хлебами тысячи палестинских евреев, неоднократно вступал в споры с книжниками и еврейским духовенством и т. п. Казалось бы, что стар и млад должен был видеть и знать его. Но по евангельской истории получается, что Христа никто не видел, не знал, кроме 12 учеников, и понадобился Иуда, чтобы знаком поцелуя указать на личность Христа.
110
И вдруг те толпы народа, которые ходили за Христом, ели хлеб и исцелялись от болезней, захотели его казни и стали требовать и кричать, что он достоин распятия. В действительности, ничего этого не было. Составители евангелий неумело использовали позаимствованные легенды о предательстве и страданиях богов из более древних восточных религий.
Но как бы ни проклинали меня церковники, я глубоко убежден в своей правоте, знаю, что сделал правильно, и чувствую большую поддержку общественности.
 
* * *
После моего разрыва с религией, когда я уже был в Киеве, к моей жене (она с детьми оставалась еще в Ленинграде) приезжал из епархии протоиерей Алексей Верзин. Прежде всего он спросил ее, все ли в порядке у меня с головой.
– Да, отец Алексей, все в порядке! Потому-то я и порвал с религией, что с головой у меня все в порядке.
Давно прошли те времена, когда людей, неугодных православной церкви и господствовавшим классам, объявляли “умалишенными” или “бесноватыми” и отсылали в тюрьмы и “святые” монастыри “для исправления в уме”.
Мое счастье, что я живу в XX веке и в Советском Союзе, где ликвидированы преследования за веру или атеизм, где для каждого человека гарантирована свобода совести. Свобода совести принесла нашему народу полное духовное раскрепощение: кто хочет – 'верит, кто не хочет–не верит. Кто верит, свободен отправлять религиозный культ, а кто не верит, может вести антирелигиозную пропаганду. Пользуясь свободой совести, я верил в бога, учился в духовных учебных заведениях, был служителем религиозного культа. Когда в конце концов пришел к атеистическим убеждениям, я смело порвал с религией и начал новую, радостную жизнь.
 

СОДЕРЖАНИЕ
 
“Без бога – ни до порога” . .... . 3
В духовной семинарии . .... .12
В духовной академии . .... ... .26
В сане священника . . .... 49
Поединок 68
Библия и богословие перед критикой здравого смысла ... 76
“Раб божий” становится свободным человеком 85
Прошлое осталось позади , ... 94
Предоставьте мертвым погребать своих мертвецов . . . .103